Ты прочен.

В тебе живут люди. Ты верен им.

Ты бросился вместе с ними искать новые дороги.

И ты не наделал ошибок больше, чем их совершили Рим, или Афины, или Париж.

Ты – скромный, безвестный Бишофсберг. Прости…

Вечером десятого ноября содержатель кабачка, ухитрившийся проторговать без перерыва целый день, преспокойно поглаживал свои четырнадцать волос на глянцевом приплюснутом черепе. Как табачник, запретивший делать революцию около своего магазина, он верил в прочность существующих вещей. В его ресторации по-прежнему висел автограф князя Отто фон Бисмарка, которым железный канцлер благодарил Münchnerbräuerei[13] за присланный бочонок темного пива. В его ресторации по-прежнему фыркали пивные краны и стоял неуемный шум. Он мало вслушивался в этот шум, это было привычно для него, он беседовал с завсегдатаем кабачка.

– Я ему сказал: что же изменилось, голубок? Вот ты вышел на одной ноге из госпиталя, помахал клюкой против ратуши, побезобразничал в цитадели. А в конце концов вернулся опять ночевать в госпиталь. Он мне вопит свое: погодите, изменится! Что же, говорю, изменится? Ведь нога-то у тебя не вырастет?..

Круглый стол посредине кабачка был залеплен солдатами. Вспотевшие, красные, они расстегнули воротники и куртки. Ах, наконец, наконец-то можно было расстегнуть воротники и куртки! Голоса были хриплы, но солдаты не переставали спорить.

– Как! – угрожающе кричал веснушчатый новобранец. – Солдаты сразу оказались ни при чем? Все дело в руках партий?

– Одни ждут директив из резиденции…

– Резиденций теперь нет!

– Урр-рра-а!

– …директив из столицы, другие целый день совещаются, третьи…

– К черту партии!

– Позвольте, позвольте же, – стучал по столу ландштурмист в очках.

– Надо уяснить себе характер переворота. Что это? Народное восстание? Сословная революция? Классовая борьба?

– Авраам роди Исаака, Исаак роди Иакова…

– Солдатский бунт!

– Солдаты хотят мира!