Кто-то ввернул из уголка:

– Как только солдат захотел мира, он перестал быть солдатом. Солдат должен хотеть войны.

– Долой войну!

– До-о-ло-о-о!

– Дело наполовину сделано! Ратуша в наших руках, цитадель тоже, повсюду расставлены наши посты. За чем же дело?

Кабачок вдруг стих.

И в секундной этой тишине раздался неожиданно высокий голос:

– Дело за властью, которая будет управлять вашими постами, ратушей, городом. Дело за властью солдат.

Головы потянулись к выходной двери, откуда доносился голос:

– Я как будто знаю эту девчонку, – погладив лысину, сказал содержатель «Bauernschenke».

Мари стояла на стуле – тонкая, натянутая, как тетива. Лицо ее было запрокинуто вверх, волосы разметались, чуть поднятая рука дрожала.

В английском журнале, запрещенном для чтения в пансионе мисс Рони, когда-то был помещен снимок с суфражистки, произносящей речь на митинге в Гайд-парке. Лицо суфражистки было запрокинуто вверх, волосы разметались, и вся она была прямой и тонкой, как тетива.

Но, Мари, у этой ораторши Гайд-парка, наверно, не дрожала чуть поднятая рука, и, Мари, – неужели теперь, в этот час, можно было думать об иллюстрированных журналах?

– Верно! – вырвалось у веснушчатого новобранца.

– Мы понимаем, что дело за властью… – начал ландштурмист в очках, но тут же захлебнулся в крутой волне безудержных стонов:

– Солдатская власть!

– Солдатский совет!

– Совет, совет!

И на спаде волны, отчаянно выкарабкиваясь из шума, захоркал чей-то голос:

– Но как, как, как?