— И «Черемуху». — Никола обернулся к Тимке. — Наш отрицатель подыгрывал на баяне.

«Ясно: из-за Тани старался», — приуныл я.

Но оставалось загадкой, как же появился здесь Тимка? Появление Николы казалось вполне понятным. А Тимка?.. Я ждал, когда отрицатель сам скажет, но он молчал.

Подъезжая к деревне, я все же спросил об этом. Тимка, прежде чем ответить, закурил новую папироску.

— О тебе есть кому подсказать, — глухо произнес он. — Весь вечер спрашивала…

Имени он не назвал, но и так было понятно, что говорил о Тане. Я попытался мысленно представить себе, как она спрашивала, как волновалась, и на душе стало тепло.

Когда телега въехала на улицу, я услышал чьи-то шаги. На тропке, недалеко от наших берез, показалась невысокая тоненькая фигурка. Должно быть, убедившись, что это едем мы, фигурка скрылась в темноте. Я понял: это была Таня.

Не боги горшки обжигают

Не боги горшки обжигают

— Теперь, главучет, я не выпущу тебя из конторы. С утра до вечера сиди, делов невпроворот! — предупредил меня председатель.

Ото всех других работ я был освобожден. Еще бы: в главные зачислили! Только вся счетоводная служба по-прежнему оставалась в одном моем лице. Но Яковлев был прав: «делов», действительно, становилось день ото дня больше. Колхоз-то рос. После распределения доходов последние юровские и перцовские единоличники вступали в артель, лишь Никанор, старик Птахин, Охлопков да тетка Палаша не подавали заявлений. Впрочем, тетка Палаша приносила заявление (кто-то из ребят писал ей), но на другой же день взяла обратно, чем удивила всех. А Иона переехал в подгородчину.

По зимнему первопутку новые колхозники свозили на общий двор плуги, бороны, семена. Все надо было записать в инвентарные, амбарные и прочие книги. Да еще и время составления годового отчета приспело. Тут гони из конторы, так не пойдешь — некогда.

Сам Яковлев в конторе появлялся набегом. Принесется, вытряхнет из своего потрепанного брезентового портфеля разные расписки, накладные, записи о выработанных трудоднях, составленные то на лоскутках обоев, то даже на газетных листках — бумаги не хватало, — заставит все «привести в ажур» и снова надолго исчезнет. Найти его можно было лишь в поле, на ферме или на мельнице — там, где работали колхозники. Иногда он там же и заседания правления устраивал. Короткие, без лишних словопрений. Протоколы писались все в те же минуты председательского «набега»: он диктовал, а я записывал, что «слушали» и «постановили».

Да, работы нам хватало обоим. Нередко я и ночевал в конторе, то есть в избе Демьяна Дудорова, который все еще терпел беспокойных «квартирантов». (Сельсовет, правда, разрешил нам переехать в бывший Силантьев дом, но запротестовала Степанида, она облюбовала его под детские ясли.) Сердобольная жена Демьяна стелила мне на сдвинутых скамейках соломенный матрас, и я спал до утренних петухов.