Но как мы снова ни звали Тоню, нового ответа от нее не последовало.

— Стреляй же! — приставал ко мне Вовка.

Я показал ему на патронташ, где оставалось всего два патрона, заряженных пулями.

— Все равно стреляй, дай знать о нас!..

И когда мы прошли еще шагов сто и Вовка снова сказал, чтобы я дал выстрел, откуда-то сверху раздался испуганный голос:

— Что вы! Нельзя!

На вершине огромной ели сидела Тоня. Можно было понять нашу радость, когда мы увидели ее, но Тоня снова сказала:

— Тише… Медведи.

Мы молча переглянулись и стали карабкаться на деревья. Я — на Тонино, Вовка и Игорь — на ближайшую к ним березу. Добравшись до ветки, на которой, обняв ствол, сидела Тоня, я увидел внизу медведицу. Она бродила по прогалине, освещенной лучами заката, тыкаясь мордой в деревья, кусты. Рядом с ней бегал медвежонок.

— Медведицу кто-то ранил… — торопливо прошептала Тоня. — Я чуть не наткнулась на нее утром в малиннике, едва убежала и забралась вот сюда. Хорошо, что она не заметила меня…

— Почему же ты не кричала нам?

— Не могла: ведь медведица целый день пролежала в нескольких шагах от дерева…

У меня прошел мороз по коже. Допусти Тоня малейшую неосторожность, откликнись погромче на наши призывы, зашурши ветвями, и раненый зверь полез бы на дерево…

— На, поешь, — сунул я Тоне сбереженный кусочек хлеба. — А что случилось ночью? Куда ты делась?

— Тише, Леша!

— Ну и что, у нас ружья!

Тоня с жадностью ела хлеб. Лицо ее осунулось, глаза ввалились. Не спуская глаз с медведей, она начала потихоньку рассказывать:

— Помнишь, я сушила листки, после того как искупалась в Байкале. Для надежности я спрятала эти листки в мешок с продуктами, там был потайной кармашек. А мешка после пожара в палатке не оказалось… Ночью я вышла, стала его искать, нашла в кустах. Обрадовалась страшно… Вынула листки, только собралась идти в палатку, а кто-то с дерева прыг… Глаза зеленые, горят…

— Рысь?