— Чуть не ушел, — говорил Петя, — вот бы получилось. Раздевайся.

Словно подчиняясь непреодолимой необходимости, сняла пальто, но шапку не сияла. Петя вдруг почувствовал ее настроение и умолк. Оба молчали, не глядя друг на друга.

— Скажи, — вдруг начал Петя, — да или нет. Больше ничего мне не надо. Почему ты молчишь? Ты любишь этого Мигалова? Да?

— Петя, я же тебе ничего не обещала вечного. Да, я Мигалова люблю.

— А говорила, что не любишь!

— Я сама не знала этого. Но это даже и неважно…

Петя перебил, договаривая за нее:

— Потому, что ты все равно не любишь меня. Ладно, пусть так. — Он нехорошо усмехнулся. — Для чего все-таки ты обманывала меня, интересно знать?

Лидия молчала, не зная, что сказать на этот вопрос, который сама не раз задавала себе. Разве могла она сказать о том неопределенном чувстве жалости и какого-то страха, которое испытывает всегда при встрече с Петей. Она молчала и дергала волоски из меха на обшлаге. Петя не спускал с нее глаз, — она это чувствовала. Напряжение росло и вдруг злобный голос хлестнул ее приисковым оскорблением:

— Бутара ты без сноса, вот ты кто!

13

13

Отвалы на ключе затемнились маковками. Хвойные леса на хребтах стали будто подкрашенными, затеплились свежей зеленью. Приискательская жажда и весна сливались в один бурный порыв и творили то, что именуется золотой лихорадкой. Сбивались часы отдыха, обеда, ужина и сна. Перевертывалась будничная жизнь. Лихорадило всех — от главноуправляющего до сторожа у склада. В главном управлении не сходила с языка программа добычи на предстоящий сезон, сторож по ночам пятерней нагребал пески на чужой деляне в ведро и бежал, озираясь, в сторожку, чтобы промыть. Служащие организовали свои артели; прибежав в барак, наскоро проглотив обед, спешили к тачкам и кайлам. Мокрые от пота, искалеченные месячной дорогой, обтаявшей на перевалах, проходили по поселку кони с тяжелыми возами. Прилетела на нартах в забрызганном бауле последняя почта. Пронырливые фотографы неутомимо усаживали перед своими треногами желающих увековечить себя на фоне сопок с оленями, с кайлами, возле бутар, с лотками и тачками. Харчевни среди дня стояли с открытыми дверями, и обновленные бумажные фонари сияли в апрельских лучах.

Близилось первое мая. Незаметный кишел, шумел, напоминал муравейник, оттаявший после зимы. Стучали топоры двойным стуком — эхо в сопках повторяло каждый звук, — взрывы динамита врывались подземным громом в немолчный шум прииска, и что-то действительно торжественное, праздничное, усиливалось и близилось с каждым часом.