— Да перестань ты наводить тоску, — взмолилась Лидия. — Скажи лучше, неужели нельзя ничего сделать?

— Ничего нельзя. Каменные сопки не пробьешь башкой. Неорганизованность хуже дурости. Урок богатый. Эх, головы безмозглые! — Мишка с сердцем плюнул. — Иногда никакой жалости к ним нет. Один пропал, другой лезет туда же. Старики, помню, рассказывали, как однажды белка через речку пошла. Сплошняком, как гуща, прет из тайги в речку и плывет. Одни тонут, другие по ним бегут, птица кружится над ними, хватает, зверь хищный жрет в открытую, а она идет, не обращает внимания. Рассказывали, по селу пошла, собаки рвали ее целыми днями. Морды в крови. Отдохнут и опять за работу. А белка все идет. — Мишка сжал кулаки. — Ну я пускай. Пусть же поскорее.

— Да, ты прав, — согласилась Лидия, — но жалко людей, сознайся. Говоришь одно, а чувствуешь другое.

— Ничего подобного, — огрызнулся Мишка. — А если чувствую — не покажу. Мало ли что мы чувствуем. Комар ужалит — чувствуем.

Из ближайшего барака на улицу вышел человек, худой, оборванный. Он снял шапку и попросил талончик на хлеб или немного денег, чтобы пообедать в харчевне. Лидия едва сдерживала радостную улыбку: Мишка с деловым видом полез в карман и достал талон.

— На. Небось холодно в барахлине?

Лидия крепко прижалась к Мишкиному плечу.

— Ну вот, ты весь и сказался тут, медведище ты мой хороший, — рассмеялась она. — Ведь этот человек с Терканды. Он давеча на митинге рассказывал, как шел и не дошел.

Мишка насупился.

— Знаю. Только тут ничего особенного нет. Это другое совсем дело.

Лидия не стала возражать и еще раз прижалась к нему.

14

14

Союз горнорабочих открыл настежь двери барака для всех желающих провести время по-культурному. Инженер-геолог, приехавший по последней дороге с юга, поселившийся в помещении союза в ожидании весны, чтобы отправиться с разведочной партией в тайгу, стоял у полок с коллекциями горных пород, разъяснял интересующимся происхождение алданского плоскогорья, мелкого наносного золота… Неподалеку в бараке большой артели битком набитая толпа смотрела старый истрепанный фильм, сверкающий трещинами и рвущийся ежеминутно. Из бревенчатого дивизионного дома вырывались звуки оркестра. Доносилось хоровое пение, — пели, может быть, в бараке, а может быть, любители побродить по свежему снегу забрались на сопку. Большинство же старателей, не зная куда себя деть, по старинке уселись в бараках, землянках, в палатках за уставленные бутылками со спиртом и закусками столы.

В полдень по поселку уже ходили пьяные. Раздавались песни, весенний морозный воздух прорезали звуки гармонии. Из открытых дверей харчевни вылетали пьяные голоса, глухие удары барабанов и задушенный писк скрипок. После обеда ни Мишка, ни Лидия никуда не пошли. Не хотелось видеть пьяных на улице. Мишка болезненно морщился при каждом выкрике под окном, при громком стуке каблуков по доскам, брошенным возле барака.