«Я вполне теперь поняла тебя. Я чувствую теперь то, в чем ты завидуешь нам, алданцам. На глазах, под руками поднимается жизнь, как тесто, замешенное тобой. Как это, действительно, интересно. Ты оказался прав, я была порядочная мещанка. Но было время — я о себе думала гораздо хуже, чем есть на самом деле».
«Я вполне теперь поняла тебя. Я чувствую теперь то, в чем ты завидуешь нам, алданцам. На глазах, под руками поднимается жизнь, как тесто, замешенное тобой. Как это, действительно, интересно. Ты оказался прав, я была порядочная мещанка. Но было время — я о себе думала гораздо хуже, чем есть на самом деле».
В самом конце она приписала:
«Ты не пишешь ни слова, как думаешь о нас, не буду писать и я. Наверное, трудно вообразить такую комбинацию: ты и я вместе. Но должна шепнуть на ухо: в свободные минуты, особенно вечерами, когда они похожи на вечера в Бодайбо с низким небом и снежинками на рукавах и на шапке, думаю о тебе больше, чем полагается думать. Подожди, вот выдохнусь, тогда не стану писать глупостей».
«Ты не пишешь ни слова, как думаешь о нас, не буду писать и я. Наверное, трудно вообразить такую комбинацию: ты и я вместе. Но должна шепнуть на ухо: в свободные минуты, особенно вечерами, когда они похожи на вечера в Бодайбо с низким небом и снежинками на рукавах и на шапке, думаю о тебе больше, чем полагается думать. Подожди, вот выдохнусь, тогда не стану писать глупостей».
Письмо взволновало. Проворно собирала со стола. Улыбалась, как будто обещал придти сегодня вечером в смотрительский домик шахтер Колька Мигалов. Потом, не спеша, брела по улице и наслаждалась теплотой, льющейся с мартовского неба. Как будто где-то недалеко стоял огромный паровой котел и мощным дуновением овевал лицо. Опять весна, опять зажурчат ручьи и засуетится приискатель на ключе. И по-новому будет все: и шум, и стук на делянах, и сама совсем иная. Так чувствует себя человек, который сделал что-то хорошее. Разве пишут такие большие письма посторонние друг другу люди! Становилось тесно в голове от планов и мечтаний. Мигалов, рыжий, белесый и конопатый, казался невыносимо желанным: как будто считала его исчезнувшим, умершим, а он вдруг возник перед ней живой, такой же, каким оплакивала его. Невозможно становилось нести в себе напор счастья. Хотелось улыбаться не в пространство, а в любимое лицо, светить блестящими глазами в глаза и видеть ответный блеск.
Долина казалась просторной. По снежным сопкам ослепительными зайчиками играли солнечные лучи, прорвавшиеся из-за белых облаков; нежно-голубые тени скрывали самые дальние вершины хребтов. Лидия, словно в поисках еще более радостного, вскидывала блестящие глаза и по волнистым горизонтам добралась, как по лестнице, до Радиосопки, огромной и тяжелой, заслонившей половину неба. Из-за верхушки выползали низкие, темные, как дым, облака. Эти облака портили день, обещая непогоду с севера. От них сделалось холодно. Мгновенно исчезло радостное настроение. Сердце тревожно заныло. Она спрятала лицо в воротник и вдруг решила сейчас же все выяснить с Петей, чтобы на душе не осталось ничего тревожного, мешающего ее радости. Это необходимо и для него. Надо поговорить с ним при свидетеле, но кого пригласить: Полю, Мишу? Свернув в проулок, поднялась на вторую улицу, к бараку совслужащих. Петя был дома. Видеть надежду в его глазах было невыносимо. Заметила, что дыра над железной печкой заделана: значит он серьезно ждал ее к себе как жену…