Тогда Всеволод посмотрел на Ваню, и в его глазах мелькнула надежда.

— Ваня, уговори отца. Выручи друга. Ну куда я пойду на ночь глядя?

Ваня отвернулся и пошел к дому. И я следом за ним. Мне не хотелось оставаться с Всеволодом.

Ровно через пять минут Всеволод уходил. Он был такой же, как в первый день, когда появился здесь, — веселый, красивый и какой-то легкий. И не было ему никакого дела до лесника и до его семьи.

Я высунулся в окно. Когда он проходил мимо, то помахал мне рукой и сказал:

— Привет рыбакам! В этом доме художника не поняли.

Ко мне подошел Иван Семенович. Он курил папироску, а когда брал ее в руки, то видно было, что пальцы у него слегка дрожат.

— Художник, — сказал он, — а жизнь рубит. Красоты настоящей не понимает. — Он бросил папироску на землю, притушил ее носком сапога и посмотрел узкими, прищуренными глазами в ту сторону, куда ушел Всеволод. — Ты, может, подумал, что я испугался, что он срубил сук у дерева?

Я кивнул.

— Нет, — ответил Иван Семенович. — Дерево не погибнет, оно живучее. Здесь вопрос глубже. Он все для себя и для себя, а о других никогда не подумает. С таким человеком в разведку не пойдешь. Как кукушка перелетная.

— Отец, — крикнул Ваня, — смотри, летит!

А самолет уже разворачивался над лесом, и тоненькая ниточка дыма оставалась позади него.

— Папка, папка! — закричал Максим. — У самолета белый хвост. Жар-птица. Самолет жар-птица!

Скоро самолет скрылся. Остался только белесый туман, который медленно оседал на лес.

— Дождя бы не было, — спокойно сказал Иван Семенович, — а то лекарство смоет.

Троп

Троп

Троп стоял во дворе и грелся на солнце. Он перебирал ногами и урчал от избытка силы и от желания чем-нибудь заняться.

На крыльцо вышла бабка с мальчиком. Когда Троп видел мальчика, он сразу затихал. Непонятно почему, но мальчик так и притягивал Тропа к себе.

Бабка зорко следила за Тропом. Она недавно приехала сюда и относилась к Тропу с недоверием. Пес был слишком большой, широкогрудый, мускулистый — чистый волк.