«Аналогичные занятия в это время проходили и в других отделениях взвода. Они действовали как бы на одной линии. Это позволило командиру взвода наблюдать за действиями отделений и обеспечивать их соответствующей мишенной обстановкой и бронетранспортером».

Хотя материалы по его отделу публиковались, несомненно, важные и нужные, отличало их стилевое и речевое однообразие, вялость и даже скука. Именно это послужило причиной скрытого конфликта между старшим научным сотрудником Матвеевым и редактором отдела подполковником Резиновым.

Первый материал, который привез Матвеев из командировки, привел Резинова в состояние крайнего замешательства. Человек по натуре глубоко порядочный, Резинов не счел возможным обратиться к главному редактору полковнику Федорову с сомнениями относительно нового сотрудника отдела. Он раз пятнадцать перечитал материал, провел, можно сказать, бессонную ночь. И наконец решил лично отредактировать материал, памятуя, что задача его как руководителя отдела состоит прежде всего в том, чтобы научить подчиненного работать.

Материал Игоря Матвеева носил приятное, но довольно обычное название «Первая осень». Начинался он маленькой подглавкой, которая называлась

«Голуби на перроне». «Все они были разные. И характерами, и одеждою. В пиджаках, в плащах, в беретах, они прыгали на влажный от росы перрон, громко смеялись, называли друг друга Петя, Вовка, Костя… Подтянутые сержанты с дерматиновыми сумками через плечо ходили со списками, спокойствием своим и собранностью олицетворяя армейский порядок. Команды точные, немногословные проносились над перроном. Вскоре шумная толпа молодых парней обрела формы строя. Они стояли плечо к плечу в шеренгах, извилистых, как тропинки, и кое-где верстовыми столбами торчали тупорылые чемоданы. Я обратил внимание на паренька в серой кепке, крайнего на левом фланге. Как я догадался, в кармане у него лежала булка. Он отщипывал крошки и кормил голубей. — Сми-и-рно! Строй замер. Только голуби продолжали ворковать, деловито вертясь у ног паренька. Поколебавшись немного, он вновь стал щипать булку. — Оленин! — Фамилия прозвучала нерезко и негромко, но внушительно. Паренек вздрогнул. Вытянулся, стал выше ростом. Больше он не шевелился, пока не подали команду: — Шагом марш! Полковой оркестр играл торжественно, трубы сверкали так, словно в руках у музыкантов были молнии. Строй двинулся. На опустевшем перроне голуби расклевывали булку. Когда Оленин бросил ее, я не заметил. В следующий раз я увидел молодых солдат после бани. Они выходили в пахнущих складом сапогах, в гимнастерках с неподшитыми воротничками. Они смеялись, с трудом узнавая себя в солдатской форме. И еще по-прежнему называли друг друга Петя, Вовка, Костя…»