Да. Мальчишке было двенадцать лет. Он сам сказал, что ему исполнилось двенадцать лет еще в июле месяце (а в боевой характеристике почему-то стоит апрель, но это неважно). Мальчишка вспомнил, что мать тогда испекла пирог с повидлом. Повидло было ароматное, из свежих яблок. Конечно, свежие яблоки могли быть в июле, но не в апреле. Корочка на пироге румянилась очень здорово.

На глазах у мальчишки тогда появились слезы. И он нахмурился и засопел, вытирая нос рукавом старого, потрепанного ватника.

Он сказал, что его зовут Григорий Прокопьевич Селезнев. Разведчики назвали его Прокопычем. Кроме ватника, на мальчишке были выгоревшие сатиновые трусы и галоши, глубокие, большого размера. Бабушкины галоши. Она сразу почуяла беду, бабушка Маня. И немцы со старостой Городецким еще стучали на крыльце, когда она вытолкнула Прокопыча в окно, набросив на плечи внука оказавшийся под рукой ватник. А галоши она кинула вслед. И никаких объяснений не потребовалось. Утро наступало слякотное, подернутое редким туманом, который, оседая, стлался низко, над самой землей. Прокопыч добежал до колодца. И упал, зацепившись за камень. Камнями была устлана вся дорожка, тянувшаяся через сад от самого дома до уборной, узкой и маленькой, сколоченной из обветшалых досок.

Спрятавшись за колодцем, Прокопыч видел, как немцы вывели из дома бабку Маню и мать. На руках у матери была шестимесячная Светлана, завернутая в темный платок с крупными красными клетками. Мать прижимала Светку к груди и что-то говорила ей, может, успокаивала ее, а может, и себя, и бабу Маню.

Прокопыч почему-то думал, что ничего страшного не случится, что мать и бабушку поведут на какие-то работы: дорогу поправлять или мыть полы у старосты Городецкого.

Немцев было трое. Автоматы висели на животах. Воротники шинелей подняты. Видать, зябли фашисты. Все остановились у крыльца. А матери и бабушке велели стать у глухой, без единого окна стены. Баба Маня сказала Городецкому, что он подлец и продажная тварь и что он за все поплатится.

Может, их потому и расстреляли. Может, если бы баба Маня прикусила язык или бухнулась старосте в ноги и хорошо попросила за себя и за невестку, над ними сжалились бы и, постращав немного, отпустили. Но баба Маня выложила Городецкому все, что о нем думала.

Немец, самый высокий из троих, повернул ствол автомата, выставил вперед левую ногу. И дал очередь. До Прокопыча не сразу дошло, что случилось. Мать упала ничком, придавив собой Светку. И Светка, которая еще была жива, залилась таким ревом, что его, наверное, слышала вся деревня. Баба Маня не упала, а как-то сползла по стене, откинувшись на нее спиной. Села, вытянув ноги, а потом повалилась наземь. Длинный немец перевернул мать ногой. Двое других замахали руками и что-то говорили ему на своем языке. Он отрицательно покачал головой. И выпустил в Светку очередь. И клочья платка, а может, не одного платка полетели в стороны. Когда он перестал стрелять, Светка больше не кричала.