Дочки Ивановы — вот что больше всего тревожило и пугало. И тут Настя не преувеличивала. Дочки не признавали ее, и первое лето ни одна к отцу не приехала, хоть и звал он, и ожидал, и скучал по внукам. «Кабы Волька жила… родная мать… При ней звенела бы хата от голосов детских, а так и письма не шлют».

А еще через год, видать сговорившись, приехали дочки, все три, вместе с детьми.

И пошло! И дурень ты, батька. И слепой. И ничего ты не видишь, ни о чем понятия не имеешь. Этой аферистке только хата твоя нужна, а как свалишься с ног, тогда поплачешь. Будешь звать детей, да поздно… Как вода капля за каплей точит камень, так ежедневная грызня и бессердечие сделали свое дело. Надо бы вмешаться Алесю, как старшему, как мужчине, — цыкнуть, заткнуть рот бабам, чтобы не шипели. Но он счел: лучше не связываться, отойти в сторону. А сам Иван, растерянный, растревоженный, все пытался примирить дочек с Настей, а потом и сам стал с ней ссориться.

— А божечка ты мой, пускай она огнем сгорит, эта ваша хата, — доведенная до отчаяния, не выдержала та однажды.

— Ага, слышал?! Она еще спалит твою хату. — Слепая женская злость не знает границ.

— Мою хату?! — вскипел Иван. — Да я всех вас! Вон отсюда! Все вон!

Ушла из его хаты только Настя.

А дочки после всей этой свары успели наварить варенья, насушить фруктов, а когда подошло время, когда кончились отпуска, разъехались каждая к себе.

Родня ругала Ивана, называла дураком, и он соглашался. Ездил, звал, упрашивал Настю, чтоб вернулась назад. Но она не согласилась.

— Не надо мне твоей хаты, Иван. Не хочу я знать твоих дочек. Живите себе с богом.

От людей до Ивана дошло, что той же осенью Настя пошла санитаркой в больницу и даже получила там комнатку.

А Иван так и остался опять один.

И вот уже скоро год, как снова стала приходить к нему во сне Волька. То зовет его, то просит о чем-то, то сорочку принесет на смену. Полотняную, только прокатанную на скалке. Он уже забыл, когда надевал такую. Катя, старшая его, все шлет, все привозит зятево. Тот не снашивает. Где ему, майору, сносить все, что выдают, — и белье, и одежду, и обувь. Вот дочка и везет, и посылает. Только носи, батька. Если б оно носилось… И опять думки улетают невольно к тем давнишним дням и вечерам в войну и сразу после войны, когда Волька, чтоб хоть как-то одеть семью, не отходила от прялки. Целую зиму при коптилке — ни керосина, ни стекла для лампы не купить было — пряла, а к весне ткала. Дочки ни одна этого не умеют. Да и зачем им теперь? Все лавки мануфактурой да готовым платьем завалены. Еще носом вертят: капрон подавай им, балонью…