Откуда у нее бралось все? Каждому угодить хотелось, добро сделать. Иван не раз сердился: «Тебе больше всех надо! Пускай в Слуцк везет, в мастерскую». А Волька со смехом: «Когда ж она в мастерскую ту пробьется? Теперь там полно таких выпускных. А ей как без нового платья? Не абы какая вечерка. Бал!» Ей очень нравилось само это круглое, как молоденький арбузок, слово «бал».

Дети спали на чистой половине в «новой хате». А себе с Иваном Волька стелила на широкой, еще от свекрови оставшейся, деревянной кровати за цветастой ширмой, в первой половине, где печка. У Вольки и в этой «старой хате» — с чугунами, умывальником, со всеми деревенскими причиндалами, — у Вольки и здесь чисто было и уютно.

Они спали всегда вдвоем на этой старой некрашеной кровати. На ней родились их дети… Иван укладывался и ворчал: «Опять ты не спишь?» — а Волька придвигала поближе к лампе машинку и садилась дошивать то самое выпускное платье.

…Над деревней давно уже стояла ночь. По небу медленно проплывала луна. Безмолвно обступал хату сад. И если бы на окне не висела занавеска, к этому бессонному окну, наверное, прильнула бы любопытная сирень: «А кому это не спится в такую добрую ночь?..»

Волька любила такую вот сонную тишь, такое вот ночное шитье под негромкий говорок швейной машинки. За шитьем успевала она передумать все про детей своих, и про старших, и про младших. В такую ночь приходила ей на память молодость, та, что давно уже отлетела, отоснилась.

Поддавшись воспоминаниям, она вполголоса, чтоб не разбудить мужа, чуть слышно, напевала те песни, которые певала когда-то, когда была еще девушкой.

Она сроду не видела, как выглядит та чинара. Наверное, такая же могучая, густолистая, как была когда-то Иванова липа. Все равно что под крышей сидишь под ней на скамейке. Под золотым месяцем… «Сидишь»? Ой, старая ты, старая баба!

— Скоро ты свою чинару там кончишь?

Ой, и правда, надо кончать. Скоро развиднеется, скоро корову вставать доить.

— Кончаю, Иванка. Иду, ложусь.

Вольку не вернешь. А жить-то надо. Иван и жил теперь, как присужденный к этому «надо». Смирился с тем, что ничего не изменишь.

Ну а Настя — она тоже знала, что не сладкое ее житье ждет. Но все-таки хоть надежда: будет под старость куда приткнуться. Племянник и племянницы очень охотно, то тот, то другой, звали ее к себе, пока дети были маленькие. Но подрастали дети, и чужой человек становился в доме лишним. И этим чужим и лишним человеком всегда была она, тетка, которую так охотно звали и еще охотнее теперь провожали.

И вот сейчас не поглядела Настя, что стар уже Иван. И ее молодость тоже бог знает где. Задевало, конечно, по-женски, что никак не забудет жену-покойницу. Но все же, что там ни говори, она была теперь жена его.