И сразу же дочки, как ласточки из гнезда, вылетели. Младшая куда-то за мужем на Урал уехала. О том, чтобы школу кончать, и слушать не желала. А Ира хоть и поблизости жила, в соседнем районе, но имела уже собственный угол, мужа, а через год и ребенка. Отца проведывала изредка, ну, а летом на ягоды и на фрукты всей семьей к нему приезжали.

В отпуск приезжала и старшая. Катя, что была за майором. И у той рос мальчик. Так что летом Иван меньше чувствовал одиночество.

Пригонит с выпаса коней, а в хате уже все прибрано, сготовлено. Все как было когда-то, при матери. В нее пошли дочки.

Когда только она успевала все, Волька? И четверо детей, и хата, и огород, и хозяйство, и в колхозе работа. А никогда на улицу в чем попало не вышла и ни мужа, ни детей не выпустила. У других баб совсем не то — вышла замуж, родила и обабилась сразу.

А его Волька!..

И теперь, когда пасет он коней в леске, все норовит пройти мимо той самой елочки у прогалины, где стояла когда-то старая сушильня. Раньше в ней, еще до колхоза, мяла лен вся Дуброва, откуда и привез Иван Вольку. Послужила эта сушильня и колхозу, пока не стали сдавать лен на завод, пока не пришел комбайн. Потом сушильню перевезли к речке — на баню. А елка осталась. Из молоденькой, кудлатой вымахала прямо до неба.

В первые годы после женитьбы Иван на опушке, под этой елкой, обычно и встречал Вольку, когда бежала та домой от матери. А бегала она к ней сначала почти каждый день, хоть на полчасика, сделав по дому все, что свекруха велела. И дороги-то всего чуть побольше версты было. Свекруха у Вольки крутая была, недолюбливала невестку. Высватал красивую, а она шастает где-то. Сиди теперь, поджидай. И добрую жену воля портит.

А Иван не обращал внимания: пусть бурчит. Жена у него всем взяла: и лицом (лучше всех в округе), и поет, и пляшет, и, за что ни возьмется, все горит в руках.

Дочки походили на Вольку — и проворные, и справные. А все равно, видел Иван: похожи-то похожи, а нет… Ничего поделить меж собой не могут. Без конца свары. Волька и своих четырех имела, да еще воспитала и замуж выдала племянницу-сироту, от двоюродной сестры. А потом взяла к себе и приглядывала за Ивановой дальней теткой, пока та не померла. И жила старуха у них как родная мать. Только все просила у Вольки: «Ты мне, дитятко, не жалей работы. Покуда руки еще служат да глаза видят…» И за зиму спряла почти всю кудель Волькину.

Волькины родные сестры понимают все не хуже Ивана. Вдовец деткам не отец, а сам круглый сирота. И как-то года через три после смерти ее подыскали сами, по своему выбору, неплохую женщину, вдову бездетную. И та, в няньках живя, в служанках у племянников, согласилась за Ивана пойти, чтоб и самой угол иметь, и за ним присмотреть. И сестры Волькины, и сама Настя — так звали женщину — принимали жизнь такой, какая она есть: живому надо жить.