Пока я сидел в трусах, ожидая, когда мне дадут мои брюки, показалась собака Лу, толстая, апатичная, вонючая, как старушка Винни. Подошла, встала напротив, глядя на меня в упор. Но ласки она не ждала: когда я протянул к ней руку, чтобы погладить, она попятилась и оскалила мелкие старческие зубы – не по злобе, но желая, чтобы к ней не лезли и оставили в покое, в котором она и оказалась, удалившись за занавеску. Она была очень старая.

Подошедший автобус оказался американским – тоже совсем древний, допотопный, настоящий рыдван из тех, что развозят школьников в сельской местности. Я уже сидел в нем, держа наготове билет, когда появился Моултон. Подойдя к моему окошку, он сказал:

– Вылезайте. Надо поговорить.

– Нет, я уезжаю.

– Вылезайте, – очень серьезно произнес он. – Это важно. Лучше вам вылезти.

– Чего ты к нему пристал, Уайли? Это не твое дело, – вмешался Игги.

Лоб Моултона и нос картошкой покрывали капельки пота.

– Может, ему самому там очутиться, чтобы это его подкосило?

Я вышел из автобуса.

– В каком смысле «подкосило»? Про что это вы?

И, не дав Игги перехватить инициативу, будь у него такое намерение, Моултон, стиснув мою руку и прижав к своему животу, взял меня за локоть и торопливо отвел на несколько шагов, так, что стоптанные мои каблуки погрузились в толстый слой опавших розовых лепестков.

– Постарайтесь понять и осознать, – сказал он. – Талавера, друг мой, был любовником Теи. И сейчас в Чильпансинго они вдвоем.

Я вырвал руку, готовый вцепиться ему в горло и задушить.

– Иг, – крикнул он, – помоги!

Игги, стоявший за нашими спинами, схватил меня в охапку.

– Пусти!

– Успокойтесь, нельзя устраивать мордобой на виду у всех и полицейских в том числе! Брось это, Уайли, уйдем подобру-поздорову. Видишь, он в ярости, себя не помнит!

Я норовил вырваться и ударить Игги, но он не отпускал меня и все цеплялся за мою руку.

– Не надо, Болинг. Погодите. Выясним сначала, правда ли это. Господи, да опомнитесь же вы наконец!

Моултон пятился, а я волочил на себе Игги.