А что же было делать тем, кто не писал о престижном труде, о престижных профессиях, а занимался внуками и правнуками Акакия Акакиевича, был прикован к жизни городской слободы, к сапожникам, санитаркам и аптекаршам? А ничего. Они должны были сидеть в своей собственной тени и этим довольствоваться. О таких критика даже упоминать стыдилась. Так прожил в Орловской земле, на родине Бунина и Тургенева, писатель с почерком классика Евгений Константинович Горбов, с которым переписывались Паустовский и Константин Федин, но которого так и не удалось открыть широкому читателю, хотя робкие попытки были. Так бесследно прошла совершенно никем не замеченная повесть «Танец с саблями» касимовского писателя Николая Родина, а повесть тоже из той породы, классической, — о маленьком человеке. Так никого не заинтересовал роман о революционной борьбе маленьких народов Чечено-Ингушетии, написанный периферийным писателем Евгением Чебалиным, а роман этот — «Час двуликого» — стоит на одну-то голову наверняка выше тех повестей и романов, о которых тренированная наша критика так громко и горячо разглагольствовала, что ветром срывало пену с ее губ.

Не сомневаюсь, что чуть ли не каждый из литераторов назовет одного-двух даровитых писателей, не замеченных вовремя и затерявшихся в обширной нашей литературе.

Винить тут некого. Такова диалектика жизни, таково ее течение. Разве не жизнь вызвала в свое время и «Чапаева», и «Как закалялась сталь»? Но со временем течение жизни изменилось, а привычка к «Чапаеву» и Павке Корчагину осталась и диктовала свои требования, свои нормы и понятия. И наконец привела к нынешним парадоксам, когда уровень художественного произведения стал впрямую зависеть не только от престижности темы и героя, но и от высоты занимаемого автором кресла. Сегодня явная нелепость этого уродства стала заметна всем без исключения.

Вот примерно тот круг мыслей и соображений, который возник при чтении повестей и рассказов Норы Адамян.

Уже первые повести «Ноль три» и «Красный свет» захватили меня чистотой и свежестью таланта, сердцем, расположенным к человеку. Но нет, не так все просто. Вот, дескать, доброе сердце, вот любовь и сострадание к людям, бери и пиши, рассказывай что знаешь про этих людей. Нет. Не так. С первых же страниц я ощутил крепкую руку художника, недюжинный опыт, развившийся в стороне от столбовых литературных дорог. В чем же этот недюжинный опыт?

Меня уже приучили наши ведущие писатели к определенной манере, к последовательности в раскрытии своих глубин и понимании жизни и людей. Заявляется герой в определенных обстоятельствах, вступает в отношения с этими обстоятельствами, а также с другими действующими лицами; картины природы, переживания, страсти и так далее и тому подобное, вырисовывается человек, лепится, что называется, образ, проясняется идея самого произведения.