Едкий табачный запах въелся в книги, в стены, в лиловые шторы. Он стоял в кабинете, несмотря на постоянно открытую форточку. Менять здесь ничего не надо, ни в этом году, ни в будущем.

И в кухне ничего не надо менять. Только избавиться от надоевшей керамики, которую шесть лет назад ей натащили на новоселье. Каждый, кто приходил в гости, протягивал увесистый сверток: «Ты, кажется, любишь керамику?» А Зоя ее как раз терпеть не могла. И вот эта посуда стоит на кухонном шкафу, почти вся уродливая, тяжелая, топорная. Подарить ее кому-нибудь невозможно, потому что дарить надо только те вещи, которые ты хотела бы получить в подарок сама. Выбросить все-таки жалко.

Некоторое беспокойство, вернее, томление заставило Зою заглянуть в трехцветную коробку для овощей. Желтая крышка — лук, коричневая — картошка, красная — морковь и свекла. Коробку соорудил Леонид, красил Сережа. Овощи еще были. Немного, дня на три, но были. Она знала все, что лежало в холодильнике, и с утра еще решила — можно никуда не ходить. Мяса хватит на картофельные зразы, и проблема обеда на понедельник, таким образом, решена. Но Зоя все же распахнула холодильник и, вопреки инструкции, долго бесцельно держала его открытым, глядя на кусок сыра, покрытый прозрачной клеенкой, бутылки кефира, масло в масленке. Это дурацкое состояние «невесомости» надо было решительно пресечь. И Зоя решила пойти в гастроном за мясом, наварить на два дня обед, расчистить таким образом для работы завтрашнее утро и начать скучный и трудный перевод о каких-то ископаемых рыбах, который она откладывала уже вторую неделю. Этот труд со множеством специальных понятий и терминов требовал дополнительных консультаций с ихтиологами, но в издательстве у Зои сложилась репутация работника, любящего преодолевать трудности. Когда-то тщеславие заставляло ее бороться за эту славу, теперь приходилось ее поддерживать.

Пересилив соблазн растянуться на тахте и впасть в блаженно летаргическое состояние на борту межпланетного корабля «Тахмасиб», Зоя вынула из большой плоской коробки новые сапожки с узкими мягкими голенищами, повязала голову черным шерстяным платочком, усеянным красными деревенскими розами, подвела черной тушью без того большие глаза. Все это помогало ей пребывать в деятельно-бодром состоянии и чувствовать себя в единой семье человеческой, для которой работали магазины, сновали по улицам автобусы и по крышам домов бежали разноцветные огни реклам.

Перед тем как выйти из дома, она поставила на стол стакан в серебряном подстаканнике, вазочку с колотым сахаром, сыр и печенье. Она знала, что Леонид вернется не раньше двенадцати, но, когда бы он ни пришел, у него должно быть ощущение возврата в семью, незыблемую и надежную.