Люди с глазами без белков носили в руке дуранду, хлеб, обсосанные конфеты, носили и предлагали молча, но Ляля старалась не глядеть на все это и все равно глядела пристально, жадно, она пришла, чтобы отдать отцовские штиблеты за полено дров, и ей не следовало глядеть на хлеб, дуранду и обсосанные конфеты.

Какая-то старушка сидела на снегу, перед ней лежал черный платок, а на платке стояли хрустальные бокалы и графин. Боже мой, кому же нужен графин, зачем она пришла сюда, чего ждет здесь на снегу. Или она думает, что есть такие сумасшедшие, запасливые люди, которые отломят от последнего куска половину и отдадут старухе, за ее графин и хрустальные стаканы, придут домой, поставят графин и стаканы на стол. Зачем?

Зачем сидит здесь на снегу старушка, мерзнет и ждет несбыточного своего покупателя. И подумала Ляля, если был бы у нее кусок хлеба, отломила бы она половину и отдала ей и унесла домой этот графин и хрустальные стаканы. Но не было у нее хлеба и не будет до завтра.

Какой-то человек стоял в брезентовом пальто, держал под мышкой два березовых полена.

Усмешка поползла по его широкому лицу, показались редкие зубы:

– Да в таких штиблетах при Николае, наверно, первом ходили. Из музея, что ли?

И отвернулся. Из брезентового кармана достал кусок дуранды откусил и стал жевать. Когда жевал, двигалось все: брови, щеки, даже нос.

– Из театра, что ли?

Рассмеялся, откусил дуранду от большого куска, что держал в руке, и опять начали двигаться брови, щеки, губы, даже нос.

Кроме этих двух толстых березовых полек под мышками у жующего гражданина, других дров не было на рынке.

Как ему объяснишь, что дрова нужны не для себя, не для того, чтобы самой согреться и вскипятить чаю, тепло нужно для того, чтобы не погибли кактусы, и что если она сегодня не достанет дров, то они замерзнут.

Протянул правую руку, на левую надел папин штиблет, а пальцами правой стал трогать, мять кожу. Усмешка поползла по лицу медленная, и опять показались редкие зубы.

– Жалко театры самые большие эвакуировались. Вот там взяли бы. Ручаюсь.

Из другого кармана вытащил уже не дуранду, а кусок хлеба, откусил, и опять начали двигаться брови, щеки, губы, подбородок, нос. Протянул руку со штиблетом к Ляле, чтобы отдать штиблет, но словно передумал, не отдал, а поднес штиблет к лицу, плюнул, потер пальцем, потом усмехнулся, и усмешка поползла еще медленнее, сказал:

– Кожа, конечно, шевро. Не теперешняя. Но мне это ни к чему. Суп, что ли, из них варить?

А усмешка все ползла, ползла по лицу: вот-вот покажутся редкие зубы.

Отвернулся. И, должно быть, откусил порядочный кусок хлеба. Видно, как шевелилась сзади шея.