– Тыр, тыр языком. Словошлеп! – крикнули на него бабы. – Твое знаем. Дай Анфима послушать.

Лицо у Парфена Иваныча стало кислым, он отложил огурец и обиженно отодвинулся от стола. Дыша Лиде в лицо водкой и табаком, пожаловался:

– У бабы ум, что выстрел. Известно дело. Слова наперед смысла. Зачем только газеты выписывают. Какое ваше мнение?

Лида промолчала.

Вошел старик Елохов, поцеловал Анфима.

– Немчя хоть единого убил? – спросил он строго.

– Не знаю, дед, не считал, – рассмеялся Анфим. – Стрелять приходилось.

– Ну а Гитлера, как его звать, самого-то не видел?

– Не видел.

– Не подходит, значит, близко, боится осколка.

– То-оч-но, дед, – кивнул Анфим головой.

– Ну а правда это, что он под землей себя спрятал, а сверху подушек накидал, чтобы бомбе падать было мягче. У всех германок собрал по подушке. Правда это или так?

И старик, не ожидая ответа, рассмеялся, помолодев, и сел к столу.

– И это тоже возможно, дед, – сказал Анфим.

– Ну а на чем же германки спят? Под голову-то что себе стелют?

– А пусть их! – сказал Анфим. – Нам-то что за них беспокоиться.

– А жену-то он тоже с собой спрятал? А? Детей-то?

– Он, говорят, неженатый.

– Вот как, – сказал дед. – Что же он, из скопцов, что ли? Или горбатый? Форму-то он какую носит?

Пили чай с шаньгами. Бабы спрашивали Анфима про войну. Девки хохотали смущенно и шептались. Старик Елохов глядел в окно. Анфим что-то рассказывал интересное, это было видно по оживленным лицам. Но тетя Дуня не слушала и счастливо плакала.