– Какая ты грязнуха, Галя. Что за ребенок. Кушать хотите?

– Конечно хотим, – ответил угрюмо, как большой, Ваня.

– Сейчас. Только схожу на речку, помоюсь.

Речка неслась по камням. Вода была студеная, как в колодце. Острая галька колола ногу. Лида оглянулась. Сняла прилипшую к телу кофточку, присела по-бабьи в воде и, словно сердце кто сжал льдом, вскрикнула не то испуганно, не то радостно и выскочила на берег. Тополь на берегу возле Парфеновой бани стал смутным, слегка таинственным, как на старинной картине.

Над тем местом, где днем стояла кирпичная труба ЗакамТЭЦ, показалась луна. Она то скрывалась в густой волне дыма, то появлялась. В Краснокамске на нефтепромыслах, на заводах и в ТЭЦ люди не спали, они работали день и ночь.

Бедные ребятишки уснули, пока она ходила, Галя на стуле, положив голову на руки, а руки на стол, Ваня скорчился на скамейке. Поставила на стол кринку с простоквашей, но подумала: стоит ли будить детей.

Раздела спящих, разула и, поддерживая рукой головку и спину, положила детей на кровать. Разделась сама – и под одеяло. Груди были как чужие, холодные от реки, от недавнего купания. В окно глядела краснокамская луна, словно большой фонарь, по ошибке подвешенный к нефтяной вышке. Задремала незаметно и, словно где-то внутри себя, услышала стук. Тихо постукивал кто-то пальцем в дверь. Соскочила, накинула платье, открыла. В дверях в светлой половине стоял Анфим и улыбался.

– Извините, Лидия Николаевна, за ненужную тревогу. Проститься пришел.

– Это через порог-то? Зайдите сюда или я в вашу половину.

Но так и стоял он в светлой половине, она в темной своей.

– Может, встретимся в Ленинграде?

– Отчего же нет?

– А я фамилии вашей не знаю. Лидия Николаевна да Лидия Николаевна. А фамилии-то не знаю.

– Запишите, моя фамилия Челдонова. Тетя-то Дуня знает.

– Челдонова?

Помолчал.

– Со мной в одной роте тоже был Челдонов, младший лейтенант. Однофамилец или свойственник? А?

«Господи, – подумала Лида, – господи».

Каким-то не своим голосом вскрикнула:

– А звали, звали как? Жив? Где?