Над трубой ЗакамТЭЦ, там, за железнодорожным полотном, в лесу клубилась черная волна дыма.

Солнце хотя висело по-летнему высоко, но, казалось, было близко, и от него было жарко, словно тут, в поле, стояла тети-Дунина печка.

Лида нагнулась и ставит чугун с картошкой прямо на огонь. Зноем обжигало брови и глаза. Хотелось пить. Лида отошла к снопу, под которым стоял туяс, оттянула за ручку тугую крышку. Из туяса пахнуло ягодами, брусничными листьями. Квас был теплый, невкусный, как парное молоко.

Возвращалась с огорода Елизавета Маврикиевна, остановилась, улыбнулась, посмотрела на снопы, на серп, на Лидины загоревшие руки.

– Гляжу, ударница вы, – сказала она и пошла.

И Лида подумала о ней неприязненно, о том, что она никогда не делает больше того, что есть в программе и что полагается ей делать, но потом Лида подумала, что она, может, несправедлива к ней, все-таки все, что она делает, делает старательно, добросовестно. Вспомнился тот случай, когда Елизавета Маврикиевна вызвала ее к себе в учительскую после уроков, усадила на стул и, смотря ей прямо в глаза, стала говорить, что это, конечно, хорошо, что она рассказывает ученикам на уроке больше того, что есть в учебнике и в программе, но было бы лучше, если бы она этого не делала. Ведь в пятом классе проходят не то, что в шестом, а в шестом не то, что в девятом. Зачем же забегать вперед. Это только может помешать ученикам усвоить то, что им нужно усвоить по программе. Лида стала спорить, разгорячилась и сказала даже, что на ее месте было бы преступлением жить здесь, в деревне, и не передать своим ученикам то, что она знает. Тогда нужен один учебник, а не учительница, – сказала, кажется, она ей.

Но Елизавета Маврикиевна не рассердилась на нее и так же спокойно стала не возражать, а требовать от нее. Это ваше дело после урока рассказывать им о постороннем, но на уроке вы должны строго придерживаться программы. Лида расплакалась и заявила, что она напишет письмо в Москву наркому. Письмо она, разумеется, не написала. Но отношения с заведующей у нее стали строго официальными. И на педагогических совещаниях Елизавета Маврикиевна всякий раз приводила в пример Лиде и другим педагогам Евохину, которая ничего не умела добавить к учебнику от себя. И скоро Лида поняла, что она требовала это потому, что у нее была педантичная, ограниченная душа, а не по злому умыслу, потому, что книгам она верила больше, чем людям, очевидно не подозревая, что человек умнее, душевнее и опытнее книги.

Лида посмотрела на горы. Небо над лесом, омытое прошедшим там дождем, блестело. За горами еще были видны горы, синие, сливавшиеся с лесом и далью. Лида любила далекое, любила окна, картины старых мастеров с уходящим в сумерки ландшафтом, книги, на каждой следующей странице которых должно случиться что-то внезапное, чудесное, от чего заранее становится душно и колотится сердце, где-то возле самого горла, как на верхушке стремительно и круто убегающей вниз горы.