Есть люди, которым не нужны глаза, и они, как слепой, гадавший в вагоне, трогают жизнь пальцами, и она кажется им бедной и шершавой, как терка. Им не нужны даль, горы, лес, ничего, кроме того, что можно потрогать руками. Как удивительно, что на каждом, самом простом, обыденном человеческом лице, на лице бухгалтера, как будто ни о чем не подозревающего, кроме своих цифр и балансов, на лице грубоголосой кассирши, выбивающей билеты на пригородный поезд, на каждом лице есть глаза, похожие на кусочки синеющего вдали леса. Надо думать, что всякая душа, даже душа педантичной Елизаветы Маврикиевны, включает в себя не только то, что рядом, но и горы, лес, со всеми пихтами, и все, что по ту сторону железнодорожного полотна. Несомненно, это так.

Неся тяжелое вымя, как-то боком шли по дороге коровы. Закат был малиновый, как тети-Дунино стеганое одеяло.

На скамейке перед своей избой сидел Парфен Иваныч с газетой. На носу у него были косые старые очки в никелированной оправе, и газету он держал от себя далеко, вытянув руки.

Лида смущенно поздоровалась и посмотрела на свои босые грязные ноги.

– Гитлеру-то и подштанники некогда переодеть, – сказал Парфен Иваныч и поглядел на Лиду поверх очков.

– А что?

– Гонят за Днепр.

Прижимая коленями ведро, тетя Дуня доила корову. Струи молока ударялись о дно ведра. Анфим, в военной форме, в хорошо начищенных сапогах, задумчиво стоял на крыльце.

– Завтра уезжаю, Лидия Николаевна, – сказал он негромко.

– Как? Уже совсем?

– Да.

Помолчал.

– Зайду вечером проститься. Ведь утром с коровами выйду в шесть ноль ноль. Вы, наверно, будете еще спать.

– Быстро как отпуск прошел. А?

– Да, лето здешнее коротенькое.

– Когда, интересно, встретимся, Анфим?

– А встретимся ли?

– Почему же нет?

– Мало ли почему? Ну хотя бы потому, что вы вернетесь в Ленинград, как только снимут совсем блокаду. А война ведь не через месяц кончится, Лидия Николаевна. Вот хотя бы потому.

Лида повесила серп. Вытерла нос Гале.