– Не помню, как звали. Среднего роста, сутулый. А сейчас его номер части не знаю. Перевели от нас. Ну, прощайте, Лидия Николаевна.

В светлой половине заплакала тетя Дуня.

– Прощайте, пишите за маму письма. Не забывайте. Ну пока!

Глава двадцать третья

Глава двадцать третья

Елохов, сын председателя колхоза, в классе нарисовал домик, дерево и лошадь, везущую большой воз сена по закрытой снегом дороге. Он срезал концы ног у лошади, чтобы было впечатление, что лошадь провалилась в снег и что снег только что выпал. Над деревом он нарисовал ворону, которая собиралась сесть на голую ветку, раскрыла клюв и крикнула по-зимнему, простуженно, беззащитно. Под картинкой написал: «Зима, 1944 год».

А за окном снова была зима, снег, третья Лидина зима на Урале.

Частенько приходилось ездить в Молотов или ходить пешком в Краснокамск, над которым носился кисло-сладкий запах, словно хозяйки открыли кадку с маринованной брусникой или грибами. Это был запах нефти и еще чего-то, Лида не знала чего.

Елизавета Маврикиевна потихоньку выживала ее из школы. За что, Лида сама не могла понять, то ли за то, что Лида не послушалась ее, на уроках истории читала ребятам Овидия или ирландские саги, рассказывала содержание «Тристана и Изольды», а на уроках русского языка показывала им толстые книги, которые привозила из городской библиотеки, показывала репродукции с картин Кипренского, Федотова, Сурикова, Левитана, то ли за то, что хвалила детские, неправильно нарисованные рисунки и не поправляла их, то ли за что-то другое, за угрозу написать письмо в Москву. Но пришлось Елизавете Маврикиевне замолчать и даже похвалить Лиду, сжав губы на общем собрании родителей и педагогов. Комиссия из Облоно признала лучшим не только в школе, но и во всем районе Лидин класс. О чем ни спрашивали члены комиссии, дети подымали руки и отвечали бойко, разумно, и за ответами чувствовалось, что знают они еще больше. Слова они произносили правильно, литературным языком. Вот за это и пришлось Елизавете Маврикиевне похвалить Лиду на собрании и Лидин класс и в это время смотреть на Лиду светлыми мальчишескими глазами и даже улыбаться Лиде. И странное у Лиды в это время было чувство: хотелось встать и сказать – ведь только вчера вы говорили совсем другое.

Секретарь Краснокамского райкома партии товарищ Черемных приглашал Лиду к себе. Они подолгу беседовали о колхозных нуждах, о школе, о читках зимой в избе-читальне, о стариках. Смеялись острым стариковским словечкам и замечаниям, и в разговоре, как в поле, синела даль. Поговорив о том, что близко, они оба увлекались и говорили о далеком – Леонардо да Винчи, картину которого Черемных видел в Эрмитаже перед войной, о музыке Чайковского, и Лида вспоминала октябрьские праздники, кажется в 1932 году, на Невском в окнах висели пейзажи Клода Лоррена, Рюисдаля, испанцы, итальянцы, голландцы, принесенные из Эрмитажа, а пешеходы останавливались и смотрели сквозь стекло. Падал хлопьями снег. И сквозь снег они смотрели долго, стояли, как некогда стояли в Эрмитаже, и Лида тоже остановилась, долго стояла на холоде и смотрела на эти картины, будто видела их в первый раз. Черемных слушал улыбаясь. И вдруг Лида краснела и вспоминала, что она уже рассказывала об этом раньше.