Но в это время подошел старик Елохов, рассмеялся, схватил с ветки червяка и потрогал его.

– Зря тоскуете, бабы. Этому червяку похвальную грамоту присудить надо. Большой, предсказывает он, в этом году будет урожай. А черемухе-то ничего. Она отойдет. Я на своем веку это видывал четыре раза. Большой ноне надо ожидать урожай.

Лида поехала в Молотов оформлять пропуск.

В городе она задержалась недолго. В комнату начальника того отдела областной милиции, где выдавали пропуска, хотя и была очередь, но очередь шла быстро, и Лида, получив уже заготовленный заранее пропуск, вышла на солнечные улицы. Воздух гудел от рева моторов. Но в небе не было ни одного самолета. Гудело оттого, что где-то недалеко стоял завод, где испытывали авиамоторы. Временами сотрясали воздух пушечные выстрелы. Это испытывали пушки на пушечном заводе. Лида знала это с тех пор, как приехала сюда, что каждый пушечный выстрел означает, где-то уже готова новая пушка.

В вагоне опять к ней подошел тот же слепой с книгой и предложил погадать. И Лида поймала себя на сильном желании погадать еще и узнать, совпадет ли новое предсказание с тем, что сказал слепой раньше. Но ей вдруг почудилось, что слепой трогает немытыми пальцами не книгу, а ее, Лидину, душу.

Неделя, которую Лида положила себе на сборы, уже близилась к концу. Уже были связаны, сложены, обшиты мешками вещи, и на них химическим карандашом были написаны фамилия владельца и ленинградский адрес, нет, не Моховая, где у Лиды не осталось ничего, кроме воспоминаний, а Карповка на Петроградской стороне, квартира Е. И. Хворостовой, где Лида предполагала остановиться на первое время, пока не получит жилплощади.

Только на первые два-три дня.

Каким милым, дорогим казалось теперь все, что должно было остаться здесь: и чистая половина тети-Дуниной избы с огромной печкой, и окно, в которое видна гора, круглая посредине, а потом вдруг крутая, острая, с синей заплатой леса и с желтой заплатой полей, и даже труба ЗакамТЭЦ с огромной волной дыма, и все избы, бани, изгороди, кусты, тропинки.

И вот Лида уже везла вещи на станцию, озабоченная и чуть огорченная всем предстоящим и в то же время довольная, радостная.

С крыльца своего дома на нее смотрел старик Елохов, трогая свою белую бороду длинными пальцами, толстый, похожий на прасола, в длинной, как кафтан, рубахе, смотрел и щурился и, видимо, что-то даже сказал, но Лида не разобрала что.

Лошадь бежала резво. Вещи прыгали и били тетю Дуню по ее деревянной ноге.

– Черемуха-то, а, – сказала тетя Дуня, – в нашем-то огороде во второй раз цветет.