Ведь она тоже бы не стала отказываться, если бы ее посылали даже на торф, но она не стала бы отказываться не потому, чтобы кому-то этим досадить и что-то доказать, а просто оттого, что отказываться от тяжелой работы и проситься на легкую стыдно.

В отношениях Ляли с Лидой, казалось, ничего не изменилось. Лида так же приходила с работы и усталым голосом разговаривала на необходимые и неотложные темы, о том, что засорился примус и надо будет его отнести в мастерскую продуть, а у электрического чайника, как нарочно, испортился шнур. И Ляля так же отвечала, тем же жизнерадостным, громким, сочным, студенческим голосом. И думалось Ляле: «Какой у этой женщины узкий умственный горизонт, она умеет разговаривать только о близком и плоском, о чайнике, о примусе, о бане, о том, что можно достать рукой или куда легко доехать на трамвае. Неужели и с мужем она разговаривала только о необходимом и неотложном?»

Тут же являлось и оправдание, которым ничего нельзя оправдать: ведь не одна она такая, таких, как она, много.

Ничего из того, что происходило там, на стройке, не долетало сюда в квартиру Хворостовых, словно не ученицей плотника работала там Лида, а счетоводом, и ей не о чем было рассказывать.

Дети были хороши, как всякие хорошие дети. Приятно было смотреть на них и их несложные занятия, как они хмурились, как что-нибудь брали своими круглыми ручонками, как зевали, широко раскрыв пухлый рот, как бегали по комнате, как называли все по-своему, когда смотрели в окно на улицу, и оттого все, что творилось на улице, становилось по-детски милым, забавным.

Весело было их слушать, когда они по-своему, по-детски истолковывали что-либо. Даже тогда, когда они ябедничали друг на друга, плакали, дрались, нисколько не раздражало Лялю.

Она любила их за то, что они дети, за то, что они жили у нее, за то, что она привыкла к ним.

И потому они казались ей меньше, чем были на самом деле.

Уже была зима. На ветру, на морозе было очень трудно, наверное, почти невыносимо работать Лиде. Ну и что ж, она это выбрала сама.

Надежды, что Челдонов все-таки жив, что придет от него наконец какая-нибудь весточка, у Ляли почти не было. Но иногда вдруг до того отчетливо, осязаемо она мысленно видела его возвращение, неожиданный приезд и даже жест, которым он снимает фуражку, и горькую складку возле губ.

Как она поступит (словно заранее было известно, что он поступит, как захочет она)? Могло быть одно из двух: или она, Хворостова, откажется, отдаст его, как отдала хлебную карточку какому-то подростку, и тогда Лида была так ненавистна, что трудно даже было думать о ней; или она не найдет в себе сил убить любовь к нему, и тогда она ненавидела себя и презирала. И она думала, что лучше ненавидеть и презирать Лиду, но невозможно жить и ненавидеть себя.