Лида действительно не любила говорить с Лялей о своей работе. Жаловаться на трудности? Для чего? Для того, чтобы Ляля сказала: «Что же вы хотите, чтоб я во второй раз пошла в Горбюро?» Хвастаться успехами? Лида вообще не умела хвастаться, да и было ли чем. Работала не хуже, но и не лучше других. Прораб Соловейчик, кажется, был доволен ее работой, а может, и нет. Случалось, хвалил, ставил в пример, случалось – обещал отослать обратно на Охту.
Но если и хотелось иногда поговорить, то не о себе и о своей работе, а о доме. Дом стал другим. Уже давно все, что напоминало Лиде о прожитой жизни, о ее квартире, было вынесено вместе с остатками пола. Все было переделано. Дом стал другим.
И думала Лида, что слово «восстановление», которое так часто употребляют в газетах и на собраниях, являет точный и свежий смысл только для тех, кто восстанавливает сам. Восстанавливаются не старые, разрушенные дома, квартиры, а создаются новые на старом месте. В сущности, невозможно восстановить старое в буквальном смысле этого слова, потому что все в жизни неповторимо, и никогда не повторится прежняя Лидина жизнь с Челдоновым, студенческие годы, а начнется что-то новое, даже если он вернется домой. Вот об этом ей иногда хотелось поговорить с Лялей. Но так само собой получилось, что между ними не возник личный интимный разговор. Мешало что-то и стояло между ними как невидимая, но плотная стена. А может, и не надо было разрушать эту стену признанием и разговором по душам. Может быть, лучше, чтоб эта стена пока стояла между ними.
И все-таки наступил день, в который Лида верила, который ждала.
Она позвонила. Открыла дверь Ляля и отпрянула с каким-то незнакомым выражением лица.
– Мама, – выбежала Галя и бросилась к ней. – От папы письмо.
Письмо подала Ляля. Нераспечатанный конверт с множеством печатей.
«Дорогая Лида, – прыгали первые слова письма… – Дорогая Лида… Дорогая Лида…»
Письмо давно уже искало Лиду по Уралу, по Ленинграду и наконец нашло ее.
Леонид Рахманов. Из воспоминаний (Геннадий Гор)
Леонид Рахманов. Из воспоминаний (Геннадий Гор)
Ранней весной 1927 года я сдал в газету «Смена» свой первый рассказ. Поэты Михаил Голодный и Борис Лихарев, ведавшие литературной страницей этой молодежной ленинградской газеты, полуприняли, полуодобрили мою «Живую полянку», и я стал терпеливо ждать, не появится ли она в печати. Прошел месяц, другой, по воскресеньям в газете по-прежнему появлялись произведения молодых авторов; так, в мае был напечатан рассказ Г. Гора «Сапоги». Я никогда прежде не слышал такой фамилии и потому очень внимательно прочел эту вещь. А прочтя, понял, почему не печатают мое сочинение: в нем и действия мало, и никакой неожиданной развязки; Гор состязался с самим О’Генри и даже упомянул его имя в тексте, а у меня в рассказе сплошные пейзажи, к тому же слишком чувствительные.