В шесть часов Лида выходила из дому. В предутренней сырости окна и огни в окнах качались, словно в Неве. Скрежетали трамвайные колеса. И все делалось далеким.

В этот день Лида возвращалась с работы грустная. Завтра утром ей не надо уже будет ехать на Охту двумя трамваями, завтра утром она придет на Моховую, в тот дом, в котором она жила пятнадцать лет, а дальше будет то же, как и на Охте, она будет носить кирпичи и остатки чего-то, что было бытом, что окружало людей, что превратилось в пыль, в лохмотья, в мусор.

Утром к восьми часам она пришла. Дом стоял темный, с пустыми окнами, непохожий на тот дом, в котором она жила. Зачем она не отказалась, не попросила, чтоб ее оставили на Охте. Вот она поднялась по заваленной кирпичом лестнице и остановилась в дверях, за которыми три года тому назад… И вдруг стало тихо-тихо, сердце билось рывками возле горла, – что, если за дверью тот же уютный мир, который она оставила там, на стенах его пейзажи, шкаф с книгами, которые он читал, мольберт, на котором он работал, а на гвозде у зеркала его мохнатый, как полотенце, халат. Она долго стояла на площадке перед дверью, потом переступила через порог.

Она сделала широкий шаг, но успела схватиться за балку, пола в прихожей не было, вниз летело пустое темное пространство, как во сне. Ничего не осталось, кроме зеленой стены, хоть бы одна его вещь, все превратилось в заваль.

Потом она услышала голоса, веселые женские и один чужой голос – мужской. По лестнице, очевидно, поднимался прораб и подсобницы, и вдруг тишина оборвалась и словно полетела вниз в темноту, в уши ворвался шум улицы, смех, покашливание, показался прораб, высокий, с усами, интеллигентный, – может, объяснить ему, попросить, чтоб ее послали на другой объект, но что-то удержало Лиду, и вместе с подсобницами она пошла убирать мусор.

Подсобницы перебрасывались шутками, смеялись, разговаривали о чем-то своем, о бороде прораба и что ему приходится ухаживать за своей бородой и усами, жена у него артистка, поет в Михайловском, а сам он больше похож на врача или на музыканта.

Лида посмеялась вместе с ними не один раз за день, поговорила о буфете, о том, что надо написать в «Ленинградскую Правду», – кофе горячий, как следует, но не хватает кружек, стула ни одного, после работы хочется сесть и поесть сидя, а тут стой, да еще заденут, толкнут и прольют кофе на ноги.

– А где же стульев-то набраться? – вмешалась бригадирша. – Стульями печки топили.

Пришел прораб, постоял, посмотрел, как они работали, подошел к бригадирше и что-то ей стал тихо говорить. Когда он ушел, бригадирша сказала как будто между делом.