– Отдыхаем мы, девушки, часто. Так нам и норму не выполнить. Израиль Нотанович недоволен. Кто будет плохо работать, того обратно на Охту пошлет глину месить.

И Лида уже до семи часов ни разу не присела, ей казалось, что замечание прораба и слова бригадирши относились не к другим, а к ней одной.

День прошел. Лида возвращалась домой пешком, в душе мелькнуло то же ощущение, что утром, когда она остановилась перед дверьми своей разбомбленной квартиры, ощущение тишины, которая шумит в ушах и бьется, как пульс.

В этот вечер Ляля и услышала, как плакала Лида. Подошла сзади на цыпочках и обняла.

– Ведь я же говорила, – утешала она. – Но ничего, ничего. Все уладится. Ничего.

На следующий день Лида работала в своей бывшей квартире, перебирала остатки пола и за печкой нашла совершенно целый его бритвенный прибор. Вспомнила, как он брился перед зеркалом и зеркало, и как они заводили каждую вещь, как он приходил сюда (она жила здесь одна, снимая комнату), но это было раньше, и как он однажды пришел бледный и она подумала, что оттого, что не было денег и он не обедал со вчерашнего дня, а оказалось, что где-то что-то сказали о его работах и что у него нет ничего своего, а все от Петрова-Водкина и французов. И она тогда рассмеялась: какая чушь! Какая нелепость! Как много раз за их совместную жизнь смеялась она в таких случаях, убеждая его, в чем не всегда была убеждена сама.

Лида стояла на лестнице. На площадку выходили двери соседних квартир. Вот здесь жила старушка Хана Осиповна, любившая рассказывать про своих сыновей: один был зубной врач, а другой арктический летчик. А здесь жила большая жизнерадостная семья Бубновых, в Новый год они устраивали шумные детские праздники с елкой, плясали так, что дрожал потолок. Все они были в доме, когда упала фугаска. А сейчас здесь ничего. Только стены и пыль.

И опять глубоко личное чувство ненависти к немцам, к немкам наполнило Лидину душу, она подумала: как хорошо, что она вернулась в свой город и не пошла на другую работу, а пришла сюда, на Моховую, в свой дом и отсюда не уйдет, пока не восстановит его. Когда носишь кирпичи и разбираешь пол, то видишь, какого труда стоило людям построить дом, и чувство изумления охватывает, когда подумаешь, сколько улиц в Ленинграде, сколько домов, дворов, этажей, окон, деревьев и сколько люди отдали труда, ума, сметки, чтобы все это создать.

Когда Лиде было трудно, когда от тяжести сгибались колени и руки готовы были разжаться и отпустить носилки с кирпичами, она думала о людях, которые построили город, и об этом доме, каким он был раньше, и сжимала руки до боли, чтобы не выпустить носилки с кирпичом.