Дома стоят неподвижно, ветер веет где хочет[581]. Ах зачем, ах зачем, ах, из-за чингдарада.

Рейнхольд, один из членов шайки Пумса, сидит в своей грязной, душной норе – грязной норе, ах зачем, ах затем, душной норе, ах затем, ах, только из-за чингдарада, бумдарада, бум – сидит, когда по улицам идут солдаты, все девушки из окон вслед глядят им, читает газету, левой, правой, была не была, читает об Олимпийских играх[582], ать, два, и о том, что тыквенные семечки служат прекрасным средством против глистов[583]. Это он читает очень медленно, вслух, несмотря на свое заикание. Впрочем, когда он один, он как будто и не заикается. Он вырезает из газеты то, что пишут о тыкве, когда по улицам идут солдаты, потому что у него когда-то был солитер, по всей вероятности и сейчас есть, может быть это тот же самый, а может быть и новый, отпочковавшийся от старого, надо будет как-нибудь попробовать эту штуку с тыквенными зернами, шелуху, стало быть, надо тоже съесть. Дома стоят неподвижно, ветер веет где хочет. Конгресс игроков в скат в Альтенбурге[584], не играю. Кругосветное путешествие за 30 пфеннигов в неделю, включая все расходы[585], ну конечно, опять какое-нибудь эдакое жульничество. Когда по улицам идут солдаты, все девушки из окон вслед глядят им, ах зачем, ах затем, ах, только из-за чингдарада, бумдарада, бум. Стучат, войдите.

Цепь, вперед, марш-марш! Рейнхольд – моментально руку в карман, за револьвером. Вот пуля пролетела – для меня иль для тебя? Она его сразила, а мне так больно было, как будто это я, как будто это я[586]. Вот он стоит: Франц Биберкопф, руки у него нет, инвалид войны, пьян он или что? При малейшем движении я всажу ему пулю в лоб.

«Кто тебя впустил?» – «Твоя хозяйка». Наступление, наступаем. «Хозяйка? Вот стерва, с ума она сошла, что ли?» Рейнхольд кричит в дверь: «Фрау Титч! Фрау Титч! Что же это такое? Дома я или меня нет дома? Когда я говорю, что меня нет дома, так меня и нет дома». – «Извините, господин Рейнхольд, мне никто ничего не говорил». – «Ну, значит, меня нет дома, черт подери! Вы мне еще черт знает кого сюда впустите». – «Может быть, вы говорили моей дочери, а она ушла и ничего мне не передала».

Рейнхольд закрывает дверь, револьвер у него в руке. Солдаты. «Что тебе от меня надо? Какой между нами может быть разговор?» Он снова заикается. Какой это Франц перед ним? Скоро узнаешь. У этого человека некоторое время тому назад отдавили колесом руку, он был порядочным человеком, это можно подтвердить хоть под присягой, а теперь он сутенер, мы еще поспорим, по чьей вине. Барабаны бьют, батальон – смирна-а, вот он стоит. «Послушай, Рейнхольд, это у тебя револьвер?» – «Ну?» – «Что ты с ним хочешь делать? Что?» – «Я? Ничего!» – «Тогда ты можешь его убрать». Рейнхольд кладет револьвер перед собой на стол. «Для чего ты ко мне пришел?» Вон он, тот, который ударил меня в проходе во двор, – это он меня выкинул из автомобиля, а до того ничего между нами не было, была еще Цилли, была лестница, по которой я спускался. Встают перед Францем воспоминания. Луна над водной поверхностью ярче, ослепительнее вечером, колокольный звон. А теперь у этого человека в руках револьвер.