И Рейнхольд горячо принимается за дело, вытаскивает пустой рукав, бросается к комоду, берет что попало и начинает запихивать в рукав носовые платки, носки. Франц пробует отбиваться. «К чему все это, оно не может так держаться, получилась колбаса, оставь, пожалуйста». – «Нет, постой. Могу тебе сказать одно, что работа это портновская, портной должен сделать все это как следует, натянуть, где надо, и тогда будет гораздо лучше, и ты не будешь похож на калеку, просто будто держишь руку в кармане». Носки вываливаются из рукава. «Да, работа это портновская. Терпеть не могу калек, для меня калека – это человек, который ни на что не годен. Когда я вижу калеку, я говорю: тогда уж лучше совсем с ним покончить!»

А Франц слушает да слушает, и то и дело кивает головой. Помимо его желания, по телу пробегает дрожь. Ему чудится, будто он участвует в налете где-то на Алексе, память – как отшибло; вероятно, это – последствия того несчастного случая или просто нервы, надо же совладать с собою. Но его продолжает трясти. В таком случае – адью, Рейнхольд, пора выметаться до дому, и айда на улицу, в ногу, левой, правой; левой, правой, чингдарада.

И вот толстый Франц Биберкопф, побывав у Рейнхольда, является домой, а рука его все еще дрожит и трясется, и папироса валится изо рта, когда он добирается до своей квартиры. А там Мици сидит с кавалером и только ждет Франца, потому что собирается уехать с этим кавалером на целых два дня.

Франц отводит ее в сторону. «Что же я-то имею от тебя?» – «Ну что мне делать? Боже мой, Франц, что с тобой?» – «Ничего, проваливай». – «Ну хорошо, я вернусь еще сегодня вечером». – «Убирррайся!» Он чуть не орет во все горло. Тогда она делает знак своему кавалеру, наскоро целует Франца в затылок и – за дверь. Внизу она звонит Еве по телефону: «Если у тебя есть время, зайди, пожалуйста, к Францу. Что с ним? Да я и сама не знаю. Значит, придешь?» Но потом оказывается, что Ева прийти не может. Герберт весь день с ней ругался, и ей так и не пришлось выбраться из дому.

Тем временем наш Франц Биберкопф, наша змея кобра, наш железный борец, сидит один, совсем один у себя в своей комнате, у окна, судорожно цепляется рукой за подоконник и раздумывает, не было ли это глупостью, непростительным идиотством, что он пошел к Рейнхольду, и что черт бы всю эту штуку побрал, и что это чушь, когда по улицам идут солдаты, чушь, идиотство, и что из этого положения надо как-нибудь выйти, и что надо сделать что-то другое. И уже он думает, я это, в конце концов, все-таки сделаю, надо пойти туда, так дальше дело продолжаться не может, уж слишком тот меня осрамил, набил мне куртку тряпьем, никому даже рассказать нельзя, как такая шутка могла случиться.