И Рейнхольд принимается рассказывать о Цилли, как будто только вчера еще виделся с Францем, что Цилли опять сошлась с ним, жила с ним несколько недель, это бывает, что если я не встречался с женщиной пару-другую месяцев, то могу снова захотеть ее, это – реприз, довольно забавная штука. А затем он приносит папиросы, пачку порнографических открыток и, наконец, фотографии, Цилли там тоже есть, вместе с Рейнхольдом.

Франц не в состоянии вымолвить ни слова, все только глядит на Рейнхольдовы руки, у Рейнхольда две руки, две кисти, а у него, у Франца, только одна, и вот этими самыми двумя руками Рейнхольд сбросил его под автомобиль, ах зачем, ах затем, не следовало ли бы убить эту гадину, ах, только из-за чингдарада. Герберт говорит, ах, не то, совсем не то, а что же тогда? Ничего я не могу, ровно ничего. Но я же должен, я же хотел что-то сделать, ах, только из-за чингдарада, бумдарада – я вообще не мужчина, а мокрая курица. И он совсем съеживается, а потом судорожно выпрямляется, хлещет коньяк стаканчик за стаканчиком, ничего не помогает, а затем Рейнхольд тихо, тихо говорит: «Франц, а Франц, мне хотелось бы взглянуть на твою рану. Ах, только из-за чингдарада, бумдарада». Тогда Франц Биберкопф – вот оно что! – распахивает куртку и показывает культю в рукаве рубашки, Рейнхольд болезненно морщится: вид отвратительный, Франц застегивает куртку. «Сначала, – говорит он, – было еще хуже». А затем Рейнхольд продолжает разглядывать нашего Франца, который ничего не говорит и ничего не может сделать и толст, как боров, и даже не в силах рта раскрыть, и Рейнхольда так и подмывает еще над ним поиздеваться, и он никак не может перестать.

«Послушай, ты всегда носишь рукав вот так в кармане? Ты его каждый раз туда засовываешь или он пришит?» – «Нет, я его каждый раз засовываю». – «Другой рукой? Нет, вероятно, когда ты еще не оделся?» – «Как придется: то так, то этак; когда я в куртке, мне не так удобно». Рейнхольд стоит рядом с Францем, дергает его за рукав. «Ты смотри, никогда ничего не клади в правый карман, а то упрут». – «У меня не упрут». Рейнхольд все еще что-то придумывает: «Скажи-ка, как это ты делаешь, чтобы надеть пальто, ведь это же должно быть страшно неудобно. Два пустых рукава». – «Ничего. Теперь лето. Неудобство будет только зимой». – «Ты еще увидишь, как это нехорошо. А разве ты не можешь заказать себе искусственную руку, ведь когда у человека отнимают ногу, то делают же ему взамен искусственную». – «Так это потому, что он иначе не мог бы ходить». – «А ты приделай себе искусственную руку, будет гораздо красивее». – «Нет, нет, только стеснять будет». – «Ну а я бы себе непременно купил или набил бы чем-нибудь рукав. Давай-ка попробуем». – «К чему? Я не хочу». – «Как – к чему? Чтобы не бегать с пустым рукавом, будет очень красиво, и никто не заметит, что у тебя нет руки». – «Да на что мне это? Не хочу». – «Давай, не упрямься, деревяшка не годится. А мы запихаем туда несколько пар носков или рубашки, вот увидишь».