Эмалированные вывески, разного рода эмалированная посуда, немецкие и самые настоящие персидские хорасанские ковры[630], персидские и хорасанские, требуйте бесплатной доставки.

А в Ганновере комиссар уголовного розыска Блум спросил: «Откуда же вы знаете этого человека? По каким приметам вы его узнали, ведь узнали же вы его так или иначе?» – «Дык он же мой отчим». – «Хорошо, поедем с вами в Горке. И если дело обстоит так, как вы говорите, то мы его сразу и задержим».

Кто-то отпирает ключом входную дверь. Франц выскакивает в коридор: «Что, испугалась, Мици? А это я, моя крошка. Ну, входи, входи. Только ничего не клади на кровать. У меня там приготовлен для тебя маленький сюрприз». – «О, тогда я должна скорее взглянуть». – «Погоди, сперва дашь мне клятву. Подними руку, Мици, клянись, все встают, повторяй за мной: клянусь». – «Клянусь». – «Что я не пойду к кровати». – «Что я не пойду к кровати…» – «Пока я не скажу». – «Пока я не подбегу к ней». – «Стой, стой. Еще раз, сначала: клянусь»[631]. – «Клянусь, что я не подойду к кровати». – «Пока я сам тебя туда не положу».

Тогда Мици вдруг становится серьезной, бросается ему на шею и долго остается в таком положении. Он чует, что с ней что-то неладно, и хочет оттеснить ее в коридор, потому что дело сегодня явно не клеится. Но она останавливается: «Да не подойду я к кровати, не беспокойся». – «Что такое случилось с моей Мицекен, с моей кисонькой?»

Она подталкивает его к дивану, и вот они сидят рядышком, обнявшись, она молчит. Потом слышится какое-то бормотанье, она дергает Франца за галстук, и вдруг у нее прорывается: «Францекен, можно мне тебе что-то сказать?» – «Ну конечно же, Мицекен». – «Это насчет моего старика, там у нас произошла неприятность». – «Да что ты, кисонька?» – «Угу». – «В чем же дело, кисонька?» А она знай треплет галстук, что это с ней такое, и как на грех, тот там на кровати.

Тогда комиссар уголовного розыска спрашивает: «На каком основании вы именуете себя Финке? У вас есть документы?» – «Потрудитесь справиться в отделе записей актов гражданского состояния, там все записано». – «То, что делается в отделе, нас не касается». – «Документы у меня тоже есть». – «Вот и отлично, мы их у вас на время заберем. А за дверью стоит один служащий из Нойгарда, у которого в отделении содержался когда-то некий Борнеман из Нойгарда. Вот мы его сейчас попросим сюда».

«Знаешь, Францекен, у моего старика в последнее время каждый раз бывал его племянник, то есть он его и не думал приглашать, а тот сам от себя приходил». – «Понимаю», – бормочет Франц и весь холодеет. Она не отрывает своего пылающего лица от его щеки. «Ты его знаешь, Франц?» – «Откуда ж мне его знать?» – «Я думала. Ну так вот, он постоянно там бывал, а потом – потом он один раз пошел со мной». Франц весь дрожит. В глазах у него темнеет. «Зачем же ты мне ничего не говорила?» – «Думала, сама от него отделаюсь. Да и что за беда, если человек только так, сбоку припека». – «Ну а теперь?» – Судорожные подергивания губ возле шеи становятся сильнее, потом там появляется что-то мокрое, Мици крепко уцепилась за Франца, держится за него и молчит, такая уж у нее, у упрямицы, манера, и ни один черт ее не разберет, почему она ревет теперь, а тот лежит себе на кровати, эх, взять бы хорошую дубину да хватить как следует по кровати, чтоб он больше уж и не встал, сука проклятая, так меня перед ним осрамила. И дрожит, дрожит… «А теперь что?» – «Ничего, Францекен, ничего, не беспокойся, только не бей меня, ведь ничего же не было. А потом он еще раз был со мной, поджидал меня внизу все утро, пока я уйду от старика, и вот он стоит и умоляет, ну так умоляет меня, чтоб я с ним поехала». – «Ну и конечно, ты должна была согласиться?» – «Да, должна была, что же мне было делать, Франц, если человек так умоляет. И такой он молоденький. Ну а потом». – «Где же вы были?» – «Сперва катались по Берлину, потом поехали в Груневальд, уж я и не знаю, потом ходили, я все время прошу его, чтоб он оставил меня, чтоб ушел, а он плачет, клянчит, как ребенок, бросается передо мной на колени, и такой еще молоденький, слесарь». – «Лучше бы работал, лодырь, чем шлендать». – «Не знаю. Не сердись, Франц». – «Да ведь я все так и не знаю, в чем дело. Почему ты плачешь?» А она опять ничего не говорит, прижимается к нему покрепче и теребит его галстук. «Только не сердись, Франц». – «Влюблена в него, что ли?» Молчит. О, как страшно ему, какой холод пробежал до кончиков пальцев на ногах. И, забыв о Рейнхольде, он шепчет ей в волосы: «Влюблена? Да?» Она прильнула к нему всем телом, он ощущает ее всю, и из уст ее вылетает чуть слышно: «Да». Ах, ах, он это услышал, да. Он хочет ее оттолкнуть, ударить, Ида, бреславлец, вот-вот начинается, рука его бессильно висит как плеть, он парализован, а Мици крепко держит его, цепляется, как звереныш, что ей надо, молчит, держит его, спрятала лицо у него на груди, он окаменело глядит поверх нее в окно.