– Ну, чего ты, что стряслось?

Крик, крик неудержимо несется из ее рта, мучительный вопль, крик против того, что виднеется там, за облаком дыма, на кровати – стена криков, острые пики криков против того, что вон там, чуть повыше, камни криков.

– Заткни глотку, да что стряслось? Перестань, я тебе говорю, еще весь дом сбежится.

Крики ширятся, набухают, льются потоком против того, что там, и нет им ни времени, ни часа, ни лет.

И вот уже Франца захлестнула эта волна криков. Он – буйный, буйный, буйный. Он хватает стул, взмахивает им – об пол, вдребезги! А затем бросается к Мици, которая не переставая пронзительно визжит, визжит, вопит, вопит, и зажимает ей рот, опрокидывает ее на спину, наваливается грудью ей на лицо. Убью-убью-ее-га-ди-ну.

Визг прекращается, Мици только дрыгает ногами. Рейнхольд оттаскивает от нее Франца: «Ты ж ее задушишь!» – «Убирайся к черту». – «Ну-ну, вставай. Вставай, тебе говорят». Ему удается оттащить Франца, женщина лежит ничком на полу, запрокинула голову, стонет, хрипит, судорожно отбивается руками. А Франц, захлебываясь: «Ах ты, сволочь ты, сволочь. Ты кого хочешь бить, сволочь?» – «Пойди-ка пройдись малость, Франц. Надень куртку и возвращайся только тогда, когда совсем успокоишься». Мици слабо стонет, приоткрывает глаза. Правое веко побагровело, вспухло. «Ну, проваливай, брат, проваливай, а то еще убьешь ее. Возьми куртку-то. На!»

Франц пыхтит, сопит, дает надеть на себя куртку.

Тут Мици приподымается, отхаркивает кровь, хочет что-то сказать, выпрямляется, сидит на полу, хрипит: «Франц». Тот уже в куртке.

«Франц… – Мици уже больше не хрипит, к ней вернулся голос. – Франц, я… я… я пойду с тобой». – «Нет, оставайтесь-ка дома, фрейлейн, я вам помогу». – «Ах, Францекен, давай я пойду с тобой».

Тот стоит, вертит шляпу на голове, жует губами, сопит, сплевывает, идет к двери. Тррах! Захлопнулась.

Мици стонет, подымается на ноги, отталкивает Рейнхольда и ощупью пробирается из комнаты. У двери в коридор силы ее покидают, Франц ушел, спустился уже с лестницы. Рейнхольд переносит Мици в комнату. Когда он укладывает ее в кровать, она, задыхаясь, сползает, харкает кровью, настойчиво указывает Рейнхольду на дверь. «Вон, вон. – И снова: – Вон, вон». Один глаз ее все время в упор глядит на него. Ноги бессильно болтаются. Ишь, слюни распустила, слюнявая. Эта смешанная с кровью слюна вызывает в нем отвращение, чего мне тут, в самом деле, оставаться, еще придут да скажут, что это я ее так обработал, в чужом пиру похмелье. Нет уж – до свиданья, фрейлейн! Шляпу набекрень, и – за дверь.