И вот там-то и порхает Мицекен с жестянщиком, который страшно важничает, что у него такая шикарная невеста; она видит Пумса с его барыней, и Рейнхольда, который уныло сидит в уголке, – и все-то он хандрит, все хандрит, – и элегантного купчика. В два часа она уезжает с жестянщиком в автомобиле, в автомобиле он может еще целовать ее до исступления, почему бы и нет, она как-никак теперь уже кое-что знает, а от его поцелуев ее ведь не убудет. Что же такое Мицекен теперь знает? А то, как выглядят все эти Пумсы, вот что, поэтому жестянщик и может ее тискать, она все равно останется Францевой, машина мчится в ночной темноте, в такую же ночь эти негодяи выбросили ее Франца из автомобиля, а теперь он с ними рассчитается, и он-то уж знает, кто это сделал, и потому все его так и боятся, не то почему бы приходил к ней Рейнхольд, ух, что это за нахал, ах, Франц, Франц, милый, золотой мой, кажется, так бы зацеловала жестянщика до полусмерти, до того я люблю своего Франца, а этот пускай целует, я тебе еще язык откушу, ну и штуки выделывает шофер со своей машиной, так он нас в канаву вывалит, ура, вот чудно провели у вас вечер, куда ехать-то, направо или налево, поезжайте куда хотите, какая ты прелесть, Мици, а что, Карл, по вкусу я тебе пришлась, будешь меня почаще брать с собою, гоп-ля, вот бешеный, да он пьян, он нас еще вывалит в Шпрее.

Нет, это невозможно, потому что тогда бы я утонула, а мне так много еще надо сделать, мне надо присматривать за моим дорогим Францекеном, я не знаю, что он хочет сделать, он не знает, что я хочу, и это должно остаться невысказанным между нами, пока он хочет и я хочу, мы оба хотим одного и того же, одного и того же хотим мы оба, ах, как жарко, целуй меня еще, еще, держи меня крепче, Карл, я растекаюсь, я вся растекаюсь.

Вдоль шоссе мелькают черные дубы, Карлуша, Карлуша, ведь ты мне всех милей, 128 дней из года подарю я тебе, и каждый из них с утром, с полднем и с вечером[638].

А на кладбище пришли два синих шупо, пи-по-па. Сели на могильную плиту и стали расспрашивать всех, кто проходил мимо, не видел ли кто некоего Казимира Бродовича[639]. Этот Бродович, говорят, совершил 30 лет тому назад какое-то преступление, в точности не известно какое, но наверняка еще что-нибудь случится, потому что с этими господами никогда нельзя знать, ну а теперь, значит, надо снять отпечатки с его пальцев и смерить рост, а лучше всего сперва арестовать его, немедленно доставить его к нам, трари, трара.

Рейнхольд то и дело подтягивает брюки, ходит, волоча ноги, по своей конуре, нет, не впрок ему покой и много денег. Свою последнюю невесту он послал к чертям, а та, шикарная, ему тоже уж надоела.