Они смеются, идут под ручку, первое сентября. Деревья не перестают напевать. Теперь это целая длинная проповедь.

Всему, всему свое время, и всякому начинанию на земле свой час, и всякому свой год, чтоб родиться и умереть, посадить и истребить то, что посажено, всему, всему свое время, чтоб погубить и исцелить, сломать и построить, потерять и найти, свое время, чтоб сохранить и бросить, свое время, чтоб разорвать и зашить, молчать и говорить. Всему свое время. Поэтому я и заметил, что нет ничего лучше, как веселиться[645]. Лучше, как веселиться. Веселиться, давайте веселиться. Нет ничего лучше под солнцем, как смеяться и веселиться[646].

Рейнхольд ведет Мици под руку, слева от нее. Какая у него сильная рука. «Знаете, Мици, собственно говоря, я все никак не решался пригласить вас, после того случая – помните?» Затем они идут с полчаса и мало разговаривают. Опасно так долго идти и не говорить. И ощущать его правую руку.

Куда бы мне эту милашку посадить? Это совсем особая марка, и, пожалуй, я приберегу эту девчонку на потом, надо же насладиться, а не то затащу ее, пожалуй, в гостиницу, и в эту ночь, в эту ночь, когда месяц не спит. «У вас рука в рубцах и татуирована, грудь тоже?» – «Так точно. Хотите посмотреть?» – «Для чего вы татуируетесь?» – «Смотря по тому где, фрейлейн?» Мици хихикает, качается на его руке: «Уж могу себе представить, у меня вот тоже был один, еще до Франца, так чего-чего он на себе не нарисовал, прямо и сказать нельзя». – «Да, хоть оно и больно, но зато красиво. Хотите взглянуть, фрейлейн?» Он отпускает ее руку, быстро расстегивает рубашку на груди, показывает – вот! Там наковальня, а кругом лавровый венок[647]. «Ну хорошо, закройтесь, Рейнхольд». – «Да ты гляди, не бойся». Ах, это пламя в нем, эта слепая страсть, он хватает ее голову, прижимает к груди: «Целуй, ты, целуй, целуй, вот тут!» Она не целует, голова ее остается там, сдавленная его руками: «Пустите меня, слышите?» Он отпускает ее: «Чего ломаешься». – «Я ухожу». Вот стерва, погоди, я тебя еще возьму за горло, как эта паскуда смеет так со мной разговаривать. Рейнхольд застегивает рубашку. Погоди, я до тебя еще доберусь, ишь, фасонится, терпение, брат, терпение. Я же тебе ничего не сделал, видишь, застегиваюсь. Так! А мужчин ты, я думаю, на своем веку уж видала.

Чего я, собственно, связалась с этим типом, вон, всю прическу мне растрепал, это же настоящий хулиган, я ухожу, будет с меня. Погоди, погоди, всему свое время. Всему, всему.

«Ну, не сердитесь, фрейлейн, это был только такой момент. Бывают, знаете, в жизни иной раз моменты». – «И все-таки нечего вам меня сразу за голову хватать». – «Не надо ругаться, Мици». Я тебя ужо и не так облапаю. Опять этот нестерпимый жар. Только бы прикоснуться к ней. «Мици, давайте мириться». – «Ладно, но только ведите себя прилично». – «Есть такое дело». Они снова идут под ручку. Он улыбается ей, она улыбается в траву. «Не так же уж это было страшно, Мици, а? Мы только лаем, а кусаться не кусаемся». – «Я никак не могу понять, для чего у вас на груди наковальня? У других на груди бывает фигура женщины, или сердце, или что-нибудь в таком роде, но наковальня». – «Ну а как вы думаете, что это означает, Мици?» – «Ничего не думаю, не знаю». – «Это мой герб». – «Наковальня?» – «Да. На нее кто-нибудь должен лечь», – говорит он, осклабясь. «Ну и свинья же вы. В таком случае уж лучше дали бы изобразить на этом месте кровать». – «Нет, наковальня лучше. Наковальня гораздо лучше». – «Разве вы кузнец?» – «Отчасти и кузнец. Наш брат – на все руки. Но это вы не совсем поняли, как оно обстоит с наковальней-то. Это значит, что ко мне никто не подступайся, фрейлейн, а то загорюсь. Но только, пожалуйста, не думайте, что я сейчас возьму да и укушу. Вас-то я уж и подавно не трону. Мы тут так славно гуляем, и мне только хочется немножечко посидеть в шалашике». – «Вы, должно быть, все такие ребята, у Пумса-то?» – «Как сказать, Мици, пальца нам в рот не клади». – «А что вы такое там делаете?» Эх, как бы заманить ее в шалаш? Кругом – ни души. «Ах, Мици, это ты спроси своего Франца, он все это знает не хуже меня». – «Да, но он ничего не говорит». – «Правильно. Умница он. Лучше ничего не рассказывать». – «Ну а мне?» – «Что же такое тебе хочется знать?» – «Да что вы делаете». – «А поцелуй мне за это будет?» – «Так и быть, если ты мне скажешь».