– Здравствуй, Биберкёпфхен, бобровая головушка. Сегодня у нас двадцать второе ноября. Погода-то все еще дождливая. Ты что это подумал, насморк хочешь получить? Шел бы ты лучше в свой разлюбезный кабак да выпил бы коньячку.

– Давай его сюда!

– Не сюда, а туда!

– Давай его сюда, Рейнхольда!

– Поезжай-ка, брат, в Вульгартен[699], ты ведь совсем свихнулся.

– Давай его сюда!

А затем Франц Биберкопф однажды вечером что-то возится в этом доме, прячет флягу с керосином и бутыль.

– Ну, выходи, ага, прячешься, подлая тварь, сука паршивая. Боишься выйти?

А дом:

– Кого это ты зовешь, раз Рейнхольда тут нет? Зайди сам, убедись.

– Я не могу заглянуть во все щели.

– Да нет его здесь, тебе говорят. Не такой же он дурак, чтобы сидеть здесь.

– Подавай мне его сюда. Иначе плохо тебе будет.

– Вот я все слышу: плохо будет да плохо будет. Поди-ка, брат, лучше домой и проспись, а то ты ведь с мухой, это потому, что ты ничего не ешь.

На следующее утро Франц является сразу после газетчицы. Фонари видят, как он бежит, и покачивают головами: быть пожару!

И вот – дым, языки огня вырываются из слуховых окон. В 7 часов приезжают пожарные, Франц сидит в это время уже у Герберта, сжимает кулаки.

«Я ничего не знаю, и ты ничего не знаешь, это можешь мне и не говорить, а теперь ему, по крайней мере, некуда деваться, пусть-ка поищет, сунется. Да, поджег я, и все тут». – «Чудак-человек, да ведь он же там больше не живет. Вернется он туда, как же, жди!» – «Это была его берлога, и он знает, что если она выгорела, так это моих рук дело. Словом, мы его выкурили, вот увидишь, как он теперь прискачет». – «Гм, не думаю, Францекен». И действительно, Рейнхольд не появляется, Берлин стучит и гремит и грохочет себе как ни в чем не бывало, да и в газетах не пишут, что он попался, нет, он благополучно удрал, бежал за границу, его никогда не поймают.

Франц стоит перед Евой, ревет, скрутило его. «Ничего не могу я поделать, должен терпеть, он меня искалечил, девочку мою убил, а я стою тут как мокрая курица. Такая несправедливость, такая несправедливость».

«Франц, так ведь это же всегда так». – «И я ничего не могу поделать, я конченый человек». – «Да почему же ты конченый человек, Францекен?» – «Я сделал все, что мог. Такая несправедливость, такая несправедливость».