Рейнхольд, конечно, ничего не имеет заявить, оставляет за собой право просить о пересмотре дела и очень доволен, что с ним разговаривают таким образом, значит здесь с ним ничего плохого не случится. А два дня спустя все уже кончено, все, все позади, мы перевалили через вершину горы. Паршивое это было дело с Мици и этим ослом Биберкопфом, но на первое время мы все устроили так, как хотели, аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя.

Вот оно, значит, какое положение; и в тот момент, когда забирают Франца и везут в сыскное, настоящий убийца, Рейнхольд, сидит уже в Бранденбурге[717], никто о нем и не вспоминает, позабыт он, позаброшен, и хоть весь мир погибни, все равно никто его не разыщет. А его самого не мучают никакие угрызения совести, и, если б все делалось по нем, он сидел бы там и поныне или же задал бы винта где-нибудь в пути, при пересылке в другую тюрьму.

Но вот на свете так уж устроено, что оправдываются самые идиотские пословицы, и если человек думает, ну теперь все в порядке, то это может быть вовсе не так. Человек, говорят, предполагает, а Бог располагает[718], и сколько вору не воровать, а кнута не миновать. Каким образом все ж таки добираются до Рейнхольда и как ему в конце концов приходится пройти свой скорбный путь – я вам сейчас расскажу. Но если кого-либо это не интересует, то пусть он просто пропустит эту и следующие страницы. Все, что повествуется в книге Берлин Александрплац о судьбе Франца Биберкопфа, происходило на самом деле, и книгу эту надо перечесть два или три раза и постараться хорошенько запомнить описанные в ней события, в них есть своя правда, наглядная, осязаемая. Но роль Рейнхольда на этом заканчивается. И только потому, что он олицетворяет бесстрастную силу, в которой ничто не изменяется в сем мире, я намерен показать ее вам в ее последней жестокой схватке. Вы увидите его твердокаменным и непреклонным до конца, незыблемым даже там, где Франц Биберкопф стелется по земле как былинка и, словно элемент, подвергнутый действию известного рода лучей, переходит в другой элемент[719]. Ах, ведь так легко сказать: все мы люди, все – человеки. О радостная, о счастливая, льется песнь застольная. Коли есть Господь… все мы отличаемся друг от друга не только нашими хорошими или дурными качествами, у каждого из нас есть и другая натура, и другая, своя жизнь, и все мы не похожи ни по характеру, ни по происхождению, ни по нашим стремлениям. А теперь выслушайте еще последнее о Рейнхольде.

И ведь надо же было так случиться, что Рейнхольду пришлось работать в бранденбургской тюрьме в циновочной мастерской вместе с одним поляком, но только настоящим, который в самом деле был известным карманщиком и лично знаком с Морошкевичем. Тот, как услышал: Морошкевич – э, да ведь я его знаю, где ж он? Глядит на Рейнхольда и думает: да ну неужели он так изменился и как это возможно. Ну, он делает вид, будто ничего не знает и вовсе не знаком с Морошкевичем, а в уборной, когда их отпустили покурить, примазывается к Рейнхольду, угощает его папиросой, заговаривает с ним, и оказывается, этот Морошкевич еле-еле маракует по-польски. Рейнхольду польская беседа пришлась совсем не по душе, и он старается смыться из циновочной мастерской, а так как он симулировал иногда приступы слабости, мастер переводит его уборщиком в боковой флигель, где ему приходится меньше соприкасаться с другими заключенными. Но Длуга, поляк этот, не отстает. Рейнхольд ходит от камеры к камере, кричит: Сдавай готовую работу! А когда он с мастером останавливается у камеры Длуги и мастер как раз пересчитывает циновки, Длуга шепотом говорит Рейнхольду, что знает одного Морошкевича, тоже карманщика, из Варшавы, не родственник ли? Рейнхольд с перепугу сует поляку пачку табаку, идет дальше, кричит: Сдавай готовую работу!