Подпустить ближе. Подпустить ближе черную ночь, автомобили, замерзшие дороги, прощанье маленькой девочки с родителями, девочки, которая уезжает в Америку с какими-то мужчиной и женщиной и со временем привыкнет к другой жизни, только бы осталась хорошей и послушной, а остальное приложится. Подпустить ближе…

Рейнхольд? А, Рейнхольд, фу, черт! Сволочь, явился-таки, что тебе тут нужно, хочешь похвастаться передо мной? Да ведь тебя никакой дождь не вымоет добела, тебя, бродягу, убийцу, каторжника, изволь вынуть трубку из пасти, когда я с тобой говорю! Хорошо, что ты пришел, тебя, гада, мне только и недоставало, тебя еще не сцапали, а у тебя синее пальто, смотри, засыплешься в нем. «Ну а ты сам-то кто же, Франц?» – «Я? Ах ты, бродяга! Во всяком случае, я не убийца. Да знаешь ты, кого ты убил?» – «А кто показал мне девчонку, а кто нисколько не дорожил ею и заставил меня лечь на кровать, кто? Хвастун ты несчастный!» – «Это еще не причина, чтоб ты ее задушил». – «Что ж тут такого? Разве ты сам чуть не забил ее до смерти? Эх, ты! А потом, говорят, есть еще некая особа, которая лежит на Ландсбергераллее и тоже не сама от себя попала на кладбище. Что, выкусил, крыть-то, видно, нечем? Ну-ка, что скажет на это господин Франц Биберкопф, по профессии горлопан, трепач и пустомеля?» – «Да ведь ты же и меня столкнул под автомобиль, так что мне отрезало руку». – «Ха-ха-ха, можешь подвязать себе руку из папье-маше. Чем я виноват, что ты такой идиот и связываешься со мной?» – «Идиот?» – «А ты думал, не идиот? Вот ты сейчас в Бухе и прикидываешься сумасшедшим, а я живу себе не тужу. Кто же из нас двоих идиот, а?»

И вот он идет, и адский пламень сверкает в его глазах, и вырастают рога на его голове, и он визжит: Ну что ж, давай поборемся, давай покажи, какой ты есть, Францекен, Францекен Биберкопф, бобровая головушка, ха! А Франц плотно смыкает веки. Не надо мне было с ним связываться, не надо было с ним тягаться. И на кой черт он мне дался?

– Что ж ты, Францекен, призадумался? Покажи, кто ты такой, есть ли у тебя силенки?

Не надо было мне с ним тягаться. Он подначивает, подзуживает меня и сейчас, о, это отчаянный человек, и мне не надо было с ним связываться. С ним я все равно не справлюсь, и мне не следовало вовсе и начинать.

Видно, силенок у тебя нет, Францекен.

Не надо мне было никакой силы против этого человека. Теперь я вижу, что это было неправильно. А я-то, чего только я не делал. Вон, вон его.

Но тот не уходит.

Убирайся вон, убирайся…

Франц кричит во все горло, ломает руки: Мне надо видеть кого-нибудь другого, почему больше никто не приходит, почему этот стоит и не уходит?