Рейнхольд собирался было, если б на суде дело обернулось для него уж очень скверно, разоблачить всю Пумсову лавочку, он бы продал их всех до единого, если бы его стали топить, он приберегал этот козырь в особенности на тот случай, если бы Биберкопф, этот сукин сын, из-за которого вся каша и заварилась, начал чересчур задаваться перед судьями.

Но в публике сидят Пумсовы ребята, сидит Ева, сидят несколько человек агентов уголовного розыска, знаем их, «быков»-то. И Рейнхольд берет себя в руки, успокаивается, обдумывает положение. Без поддержки бывших товарищей никак не обойтись, придется же когда-нибудь выйти на волю, в тюрьме они и тем более нужны, а «быкам» доставлять такое удовольствие совершенно нет смысла. Кроме того, этот Биберкопф ведет себя на удивление прилично. Говорят, он сидел в Бухе. Смешно, как этот олух изменился, какой у него странный взгляд, как будто он не может вращать глазами, верно, заржавели они у него в Бухе, и говорит-то он теперь так медленно, словно у него до сих пор еще не все дома.

Биберкопф знает, что ничем не обязан Рейнхольду, когда тот ни слова не упоминает об их общих воровских делах.

Десять лет со строгой изоляцией дали Рейнхольду, убийство в запальчивости и раздражении, алкоголизм, неуравновешенный характер, беспризорное детство. Рейнхольд отказывается от кассации, принимает наказание.

При оглашении приговора кто-то вскрикивает в местах для публики, а затем начинает громко рыдать. Это Ева, слишком уж сильно нахлынули на нее воспоминания о Мици. Биберкопф оборачивается на скамье свидетелей, когда слышит этот крик. А затем грузно оседает мешком и закрывает рукою лицо. Есть жнец, Смертью зовется он, я вся твоя, такой прелестной пришла она к тебе, оберегала тебя, а ты, позор, стыд, кричи, позор, стыд.

Сразу же после процесса Биберкопфу предлагают место привратника на небольшом заводе. Он поступает на это место. О его дальнейшей жизни нам здесь нечего рассказывать.

Мы подошли к концу нашего повествования. Оно несколько затянулось, но оно должно было растягиваться и растягиваться, пока не достигло той высшей точки, того поворотного пункта, откуда только и пролился свет на все в целом.

Мы шли темной аллеей, в начале ее не горело ни одного фонаря, было только известно, что надо держаться такого-то и такого направления, дальше будет постепенно все светлее и светлее, вон там висит фонарь, и наконец под ним можно прочесть название улицы. Здесь процесс постепенного высветления протекал по-особому. Франц Биберкопф не шел по улице, как мы. Он бежал со всех ног по этой темной улице, он натыкался на деревья, и чем сильнее был его разбег, тем чаще натыкался он на деревья. Было и без того темно, а он, натыкаясь на деревья, еще в испуге жмурил глаза. И чем больше он натыкался, с тем большим ужасом жмурил глаза. С разбитой головой, едва не лишившись рассудка, он наконец все же добежал. Свалившись, он еще раз открыл глаза. И увидел, что фонарь ярко горит над самой его головой и можно прочесть на дощечке название.