Но чаще всего он проводил дни один дома, удерживаемый особым притяжением пишущей машинки. Мартин ходил вокруг неё. Мыл посуду. Варил кофе. Читал «Инрокуптибль» [81]. Выписывал незнакомые слова из статьи о The Smiths и искал их в словаре. Заправлял постель. И, в конце концов понимая, что больше тянуть не может, садился за письменный стол.

Каждый удар по клавише отдавался в комнате эхом, а паузы между словами заполняла тишина. Он закуривал, считал слова. Хотя какая разница, сколько слов он написал, если эти слова нехороши? Вполне приличный кусок мог на следующий день показаться никуда не годным, в то время как текст, которому он не придал никакого значения, найденный спустя пару недель в самом низу стопки бумаг, внезапно оказывался продуманным и ясным. Ему всегда говорили, что надо доверять собственному мнению, но мнение Мартина напоминало сломавшийся компас, который с равной уверенностью показывает то на север, то на юг. (Он записал это в блокнот.) Сомневаясь, он показывал свои наброски Перу и Густаву. Прихватив с собой листы рукописи, шёл в библиотеку Сорбонны, надеясь, что величественная обстановка в некотором смысле заразна. А потом вдруг взял и за один вечер написал «Хамелеонов».

Весь текст от первого до последнего слова стал результатом того состояния сознания, которое Мартин назвал не иначе как вдохновение. Накануне они отлично развлеклись, и он проснулся ближе к обеду. Лежал в кровати с закрытыми глазами и тяжёлой – после вчерашней инвентаризации парижских кабаков – головой. Попытался сориентироваться во времени и пространстве. Да, четверг.

Перед ним простирался день, совершенно ровный, лишённый препятствий. Ничего не нужно сделать к определённому часу, ничего вообще делать не нужно.

Когда он наконец встал, на груди у него оставался отпечаток простыни. Тело казалось тяжёлым, щёки покрывала щетина, но всё это, увы, не делало из него измотанного писателя, который проводит ночи за пишущей машинкой в сетчатой майке в компании бутылки виски.

Мартин поставил кофе и начал бриться. И когда он стоял перед круглым зеркалом без единой мысли в голове, когда его мозг был занят только движениями бритвы – именно тогда первое предложение и появилось – прилетело из ниоткуда, как воробей, который сел на подоконник и уставился на тебя крошечными чёрными глазками: Одна фотография отца и Марианны стала довольно известной.

Он пошёл к письменному столу и записал предложение на первом попавшемся листе бумаги. В растущем предвкушении закончил бритьё, налил чашку кофе и сел за машинку. Посмотрел на крыши и белое небо. И продолжил писать то, что приходило в голову.