Но едва ручка коснулась бумаги, понял, что писать не о чем.
* * *
Каждое утро в половине восьмого звонил будильник Пера. Густав ненавидел, когда его будил этот «звонарь смерти», но не решался сказать об этом Перу. С другой стороны, Густав легко засыпал снова, закутываясь в одеяла, как куколка бабочки. Мартин же, напротив, переживал все стадии мучительного пробуждения, пока Пер бесшумно перемещался по квартире и ровно без десяти восемь закрывал за собой дверь. Пер всегда завтракал по дороге в Сорбонну. Он утверждал, что эти уличные завтраки в виде горячего круассана и маленького эспрессо позволяют ему ощутить, что он «действительно живёт в Париже», но Мартин подозревал, что дело было ещё и в заботе о спящих в мансарде товарищах. За годы, прожитые в однушке на Мастхугг, коммуне на Каптенсгатан и студенческом общежитии Валанда, Мартин и Густав научились делить маленькую территорию с другими людьми. Пер всегда жил один. Он не бросал где придётся грязную одежду, покупал новую пачку сока, когда выпивал предыдущую, и гасил свет, если другие хотели спать.
Когда шаги Пера затихали, у Мартина начиналась борьба с собственными веками. Наступал самый трудный момент дня, поскольку кровать была тёплой, а комната ледяной. Изоляция на окнах, похоже, отсутствовала как таковая. Крошечная батарея вообще не грела. Мартин завёл обыкновение спать в длинных кальсонах, толстых носках и фланелевой рубашке, и чтобы снять всё это с себя, требовалась особая сила воли. Впервые в жизни он пожалел, что не служил в армии.
Чтобы извлечь из кровати Густава, нужно было приготовить завтрак. Мартин надевал ботинки, куртку, шарф, шапку и шёл в булочную по соседству. Настенные зеркала там запотевали, и он успевал основательно вспотеть, прежде чем на прилавок падал его заказ. Но, с другой стороны, ощущение от того, что ты, бросив в монетницу несколько франков, кричишь
Вернувшись в квартиру, Мартин варил кофе и накрывал на стол. Густав ворчал и вертелся, но в конце концов выбирался из-под своего балдахина, заворачивался в халат поверх кальсон и падал на стул, волосы торчали в разные стороны, очки на переносице сидели криво.
– Эликсир жизни, – бормотал он, когда Мартин протягивал ему чашку кофе.
Взбодрившись, Густав брал свои рисовальные принадлежности, складной табурет и шёл в какой-нибудь из музеев. Насколько понимал Мартин, никто не заставлял его часами перерисовывать чужие портреты, чтобы, как говорил Густав, «научиться кое-чему по части композиции и пропорций», то есть он делал это добровольно и как студент художественного вуза не платил за билет. Чаще всего он ходил в музей Орсе («к Моне и компании»), Лувр («такое шоу, когда американцы впадают в транс перед Моной Лизой») и центр Помпиду («психоделическое сооружение»). В какой-то период он находился под большим впечатлением от «голландцев» и подолгу рассказывал, что собирается написать парадный, как в восемнадцатом веке, портрет Сесилии в рубашке с белым воротником на шоколадном фоне. В первые месяцы он ходил в музеи по вторникам, средам и четвергам, с одиннадцати до трёх. Здоровался со смотрителями, знал их всех по именам, и те смотрели сквозь пальцы, когда он, случалось, продавал эскизы туристам, наблюдавшим из-за плеча за тем, как он рисует. Густав легко расставался со своими работами и охотно рисовал на заказ. За набросок «Олимпии» он получил пятьсот франков от одного американского энтузиаста. Они тогда пошли в «Клозери де Лилас», где Мартин впервые попробовал гусиную печень.