Мартин схватил со стола газету и помахал ею в воздухе:

– Ты видела? – спросил он и показал целый разворот, посвящённый выставке Густава. Иллюстрация та же, что и на городских афишах: серьёзное лицо Сесилии, взгляд, обращённый к Ракели. Внутри у неё что-то сжалось. Она не нашла что ответить.

– По крайней мере, они не скупятся. Я имею в виду Художественный музей, – продолжал Мартин. – Знаешь, сколько стоит разворот? Выставка должна получиться интересной. Грандиозной. Так что оно того стоит. Вот, кстати, где-то здесь у меня твои книги.

Разыскивая их среди стопок, он рассказывал о тексте австрийского философа, который, возможно, напечатает, и там, разумеется, есть отсылки к психоанализу, и Ракель может заодно посмотреть и, если понравится и захочет, сделать пробный перевод…

– Это сложно, – перебила его она. – С философией не получится. – Она же только-только научилась ходить, а он предлагает пробежаться по канату, натянутому на большой высоте. В издательстве Мартин имеет дело с профессионалами, и он должен понимать, что она любитель и от неё можно ждать только любительской работы.

– Почему ты так уверена? Ты же не пробовала.

– Предложи Максу Шрайберу, – сказала она.

– Отличная идея, – щёлкнул пальцами Мартин. – Я не знаю никого, кто был бы так же увлечён немецкой грамматикой, как он.

– А мама?

Мартин замер. А после медленно и осторожно произнёс:

– Да, и твоя мама тоже. И она.

Он перебирал книги, и Ракель понимала, что у неё в распоряжении всего несколько секунд, после чего он снова соберётся с силами и сменит тему.

– У тебя осталось то её письмо? – спросила она.

Мартин посмотрел на неё безумным взглядом:

– Какое письмо?

– Письмо, которое она оставила, когда ушла.

– А-а, это. Да. Не знаю. Где-то, наверное, есть.

– Я могу его прочесть?

Он так долго молчал, что она повторила вопрос.