Когда он подъехал, они ещё даже не открылись. У входа стояла женщина примерно его лет. У неё была белая сумка с логотипом «Хагабадет», которую люди носят, чтобы продемонстрировать, что они сюда ходят. Припарковавшись, он её узнал: это была одна из сестёр Густава.

– Доброе утро, Шарлотта, – сказал он, надеясь, что это не Хелена. Насколько ему было известно, одна из них живёт в Эргрюте, а вторая вышла замуж за какого-то полукровку из сконской деревни, где они сейчас разводят лошадей.

– Здравствуй, Мартин, – сказала Шарлотта фон Беккер. – Ты тоже встаёшь с петухами?

– В моём возрасте надо всеми силами предотвращать распад.

– Совершенно верный подход. Я здесь из тех же соображений.

– Но ты выглядишь так, как будто тебе вчера исполнилось тридцать пять. – Что было почти правдой.

Шарлотта улыбнулась и сообщила, что тренируется по системе «Классикер» [167].

– В марте была Васалоппет [168], а несколько недель назад Вансбрусиммет [169]. В сентябре будет забег Лидингё, но бегать мне почему-то скучно. Обычно я слушаю аудиокниги, но это почти не помогает.

Девушка в тенниске открыла двери изнутри. Они направились в соответствующие раздевалки.

– Передавай привет Густаву! – крикнула на прощание Шарлотта.

* * *

Мартин ходил по офису из угла в угол, когда в дверном проёме появилась практикантка Патрисия.

– Вы послушали группу? – спросила она.

– Что?

– Я отправляла ссылку на группу, которую мы можем пригласить на праздник. – На его лице, видимо, появилось выражение непонимания, и она уточнила: – У них джаз и многоголосный вокал.

– Конечно, конечно. Всё наверняка будет хорошо.

– То есть мне их заказывать?

Он жестом показал: да, ты за это отвечаешь.

– Может быть, вы всё же послушаете?

– Я знаю, кто имеется в виду, – соврал Мартин. – Хорошая группа. Зовите. – Он же не контрол-фрик, которому нужно проверять всё до последней мелочи, и неважно о чём речь – о празднике, жизни собственных детей или издательском проекте. Он не шлёт бедняге-дизайнеру письма с просьбой сделать оттенок белого на толику теплее. И не всегда сидит до рассвета, продумывая аннотацию. Восьмидесятые, когда никто не смотрел на часы и все торчали на работе до ночи, вместо того чтобы идти домой и жить другой жизнью, закончились.