Но потом всё вдруг менялось. Она звонила, смеялась и разговаривала, и мир снова был прекрасен. До следующего поворота. Вечный маятник между близостью и дистанцией. И каждый раз ему казалось, что отныне они будут рядом всегда, но холод отстранённости подступал снова, и она снова становилась недоступной. Если бы они разговаривали, взаимопонимание было бы возможно, думал он, и у них был бы общий сюжет. Но что толку говорить одному, если она замкнулась и ничего не слышит? Она предпочла бы вообще не произносить ни слова, он это понимал, но всё равно заводил очередной разговор, предлагал всё обсудить, она же, будь её воля, окутала бы их связь молчанием, подобно римлянам, которые, по легенде, сыпали соль на поля Карфагена, чтобы там ничего не росло. Филип бесцельно бродил по Берлину, а когда начинали болеть ноги, садился на парковую скамейку где-нибудь на окраине. У него впали глаза, он так похудел, что ему пришлось найти джинсы, которые он не носил много лет. Когда на Рождество он приехал к родителям в Мюнхен, мать, пристально посмотрев на его трагическую фигуру, тихо спросила, всё ли с ним в порядке. Не ворвись в тот момент в комнату орущие племянники, Филип бы, наверное, не выдержал и всё ей рассказал.

В надежде, что она позвонит, он никогда не отключал звук мобильного. Никуда не ходил по вечерам, ждал её прихода. Когда она наконец появлялась, он чувствовал предельное напряжение. Он взял за привычку делать крюк, чтобы пройтись по её улице и посмотреть, горят ли её окна. Причём любой вариант не предполагал ничего хорошего. Если горят, значит, она дома, но не хочет общаться с ним. Если не горят, она не дома, и может случиться что угодно. Он пытался убедить себя, что тёмные окна означают, что она на пробежке, а пробежка это неопасно, но света не было очень часто, а число пробежек в неделю ограничено даже для опытных марафонцев.

Его укрывали уличные липы. Однажды он стоял там и смотрел на золотисто-жёлтый четырёхугольник окна, свет в нём внезапно погас. С громко стучащим сердцем он рванул к ближайшему подъезду на противоположной стороне улице. Вскоре открылась её входная дверь, и в синие сумерки вышла светлая фигура. Он шёл за ней, не приближаясь и чувствуя себя полным психом. На ближайшей пощади он спрятался за киоском с фалафелем, пока она прохаживалась у памятника. И прежде чем Филип мобилизовал волю, чтобы выйти, к ней подошёл какой-то худосочный тип, и они обнялись. Как друзья, отметил про себя Филип. Друзья, обрадовавшиеся встрече. Умирающее солнце отражалось в очках мужчины, с расстояния больше ничего нельзя было рассмотреть. Не управляя собственными ногами, он шёл следом за ними, пока они не скрылись в хорошем, по слухам, ресторане, куда Филип собирался её пригласить.