– А что тебя обычно трогает? – спросила она. – Ты когда-нибудь плакал от музыки?

Раньше Филип полагал, что способен говорить с кем угодно, если человек достаточно умён. Теперь он в этом сомневался и думал, что всё намного сложнее. Теперь всё воспринималось по-другому. Ему было трудно объяснить, о чём речь, потому что было сложно передать само содержание разговора. Описания поневоле становились обобщёнными. Более того, слова другого нужно уметь переформулировать, а он почти всегда помнил их неточно, из-за чего часть их смысла терялась. И главное, что отличало их разговоры, – он никогда не знал, что она скажет. Они начинали с Баха и переходили от темы к теме, разговаривая часами и не зная, куда приведёт их этот разговор.

Эти беседы навевали мысли об обретённом доме, ему казалось, что он нашёл наконец своё место в этом мире. Именно это состояние он и не хотел потом вспоминать, хотел забыть его начисто, но ему пришлось совладать с собой, чтобы осколок этой печали не превратил его роман в проект, движимый ненавистью и жаждой мести. Она открыла ему дверь в прежде неведомое. Филипа всегда тянуло туда, где нас нет, однако теперь ему больше всего хотелось находиться рядом с ней. Много позже он нащупает опорные точки, на которых основывалось ощущение контакта и близости, но тогда оно воспринималось как нечто абсолютное и цельное. И он был твёрдо уверен в том, что оно взаимно. Что их двое. Двое одиноких людей, которые обрели что-то вместе.

В первые месяцы они разговаривали друг с другом часами, без перерыва, молчание пришло потом. Сначала оно наведывалось в пространство между разговорами периодически, как в летнее тепло наведываются первые осенние ветра. Конкретных причин он не видел и искал объяснения. Она уставала. Она была занята своей работой. Она мучилась с трудным переводом. Беспокоиться не о чём, думал он. Всё хорошо. Она просто… он толком не знал, что дальше, потому что она ничего не рассказывала, но верил, что скоро всё снова будет как раньше. Ведь и вначале такое случалось, просто редко и он об этом забыл.

Он всё чаще спрашивал, всё ли в порядке. Она всё чаще отвечала, что да. И звонила всё реже. И отрицала, когда он говорил, что она его избегает. Утверждала, что это не её метод, хотя неделю не отвечала на звонки и явно избегала его взгляда. Вокруг неё как будто образовывалась чёрная дыра бессловесности, чьё притяжение разрушало всю его жизнь. «Мне нечего сказать», – повторяла она чаще всего.

Однажды он случайно увидел её на улице, они жили всего в нескольких кварталах друг от друга. Она шла широкими шагами, плечи опущены, руки в карманах верблюжьего пальто. Сначала она коротко кивнула ему как случайному знакомому. Но потом опомнилась, быстро поцеловала его в щёку – дань приличиям, подумал он, простая вежливость – и спросила, как дела. Лицо сдержанное, тело обороняющееся. Филип произнёс что-то дежурное про «созвониться вечером».