И если бы он так сильно не жаждал успеха, он бы, наверное, на этом остановился. Закончил бы университет, не пахал бы бесплатно в журнале, который медленно, но верно рыл себе могилу, публикуя десятистраничные интервью с малоизвестными литераторами.

Его второй роман провалился, что было почти ожидаемо. Третья книга – семейная хроника, разворачивающаяся с конца семидесятых и до настоящего времени, привлекла внимание и неплохо разошлась. В издательстве её хвалили, он получил несколько хороших рецензий, но никто не назвал книгу точным слепком современной Германии, а Филип на это рассчитывал.

И он снова жаждал успеха, мечтал о рецензиях в культурных разделах, о регулярной авторской колонке в престижном журнале и литературных программах на телевидении. И о деньгах, надо признать, мечтал тоже. До недавнего времени жажда успеха всегда была рядом. А сейчас она оставила его, как ампутированная часть тела. Иногда он ощущал фантомные боли или скорее фантомное удовольствие – краткую вспышку радости оттого, что книгу переводят, согревающую гордость при виде собственного напечатанного имени, – но настойчивое тиканье прежней жажды успеха исчезло.

Пока Филип собирался, пытаясь привести в порядок волосы, он представлял, как журналистка спрашивает его что-нибудь типа: «А почему, как вы считаете?»

Знаете, Ракель, – скажет он ей, – может показаться, что это имеет отношение к Ein Jahr. Что вожделенный успех утратил привлекательность после того, как был достигнут. Но в действительности жажда успеха начала пропадать и полностью иссякла ещё раньше. Вопрос – когда. В какой момент она подгнила? Или – если посмотреть на это иначе – атрофировалась?

Возможно, стартом послужила встреча с женщиной, которая, образно говоря, катапультировала его в будущее. Но тогда он, разумеется, ничего не понял. Пройдут месяцы, прежде чем он что-то заметит, но будет поздно. В этом и заключалась ирония судьбы: только по завершении процесса он смог более или менее точно определить, когда процесс начался. Несколько лет тому назад, прячась от ливня, он забежал в ресторан и решил заодно поужинать, хотя эфиопская – он заглянул в меню, протянутое молодой официанткой, – кухня его обычно не прельщала.

Прошло полгода после выхода семейной хроники, и каждый месяц он брался за новый роман. Полученного гранта и мелких подработок вполне хватало, и он запросто мог провести целый день на диване с чипсами и хорошим сериалом. А проголодавшись, заказывал еду на дом. В полумраке за опущенными жалюзи вечер подступал незаметно. И тогда Филип включал свет, надевал очки для чтения, заваривал чай, садился за письменный стол, откашливался, проводил рукой по волосам, морщил лоб и приступал к проекту, над которым работал. Именно в тот день он заставил себя выйти погулять, чтобы получить немного новых впечатлений, и тут, разумеется, начался проливной дождь.