– Лукас Белл? – произнесла Сесилия, когда он предложил ей пойти на встречу вместе с ним. – Ни за что. Я его видела. Он идиот. Возможно, он хороший писатель, но идиот.
Филипу, разумеется, захотелось узнать почему. Сесилия как обычно выкрутилась. Сказала, что это неважно, что это было давно, что у одного её близкого друга были неприятности, что её это не касается, и им это лучше не обсуждать, потому что думать об этом неприятно.
В итоге Филип пошёл на встречу один. На сцене сидел осунувшийся и бледный мужчина с остатками некогда волнистой гривы – унылыми, седыми у корней прядями. Он, видимо, когда-то сильно поправился, а потом сбросил вес, отчего кожа на подбородке повисла бульдожьими складками. Узнать его можно было только по татуировкам на руках – что-то вроде птиц и какая-то цитата небрежными прописными буквами. Говорил он обстоятельно и всё время уходил от темы. Когда микрофон передали желающим задать вопросы, Филип спросил об автобиографии. Белл забеспокоился, долго думал и в конце концов ответил что-то банальное.
Встать в очередь за автографом Филип не решился и сразу пошёл домой к Сесилии.
– И как встреча? – спросила она. – Как он?
Она охотно слушала подробности о деградации Белла, а описание того, как он мямлил и произносил тривиальные фразы её почти развеселило –
– Странно, – произнесла Ракель, – ничего особенного в связи с этим Лукасом Беллом я не помню. Папа обычно вспоминает, как за два дня до книжной ярмарки у Белла случился передоз. Думаю, отец до сих пор злится. А мама вообще не злопамятный человек. Не могу себе представить, чтобы
Это правда – Сесилия не была злопамятной. Проблема заключалась в другом – в её жизни люди попросту не удерживались.
– Есть ещё что-то, что, как вам кажется, может помочь мне найти её? – спросила Ракель. – Или кто-то?
Филип заметил, что каждую деталь о матери Ракель заглатывает с голодом, о котором он знает всё. Его друзья давно устали слушать о Сесилии, а Николь раздражалась уже при одном упоминании имени. Николь считала, что хватит того, что он посвятил