И сейчас, когда Филип смотрел на дочь Сесилии Берг, его охватило некое родственное чувство – чувство совпадения.

Мысль, что она могла быть матерью, никогда не приходила ему в голову. В собранных им фактах не было ничего о детях и семье. Ему были известны лишь разрозненные детали из прошлого Сесилии, вещи, которые едва ли бы его интересовали, если бы они касались другого человека, но в её случае все эти мелочи превращались в насаженную на иголку бабочку или скарабея-могильщика. Он мог бы каталогизировать все эти сведения, что он, собственно, и сделал в Ein Jahr, в той главе, где мучительно признавался, как мало он на самом деле знает о близком ему человеке.

Ракель, не прерываясь, на хорошем немецком рассказала ему всю историю и замолчала. Звенела посуда, тарахтела кофемашина, стоял оглушающий шум, в это кафе народ, судя по всему, приходил большими компаниями, многие оставались в помещении в шляпах и солнцезащитных очках, многие фотографировались, фоном звучала электронная музыка, солистка, похоже, была под кайфом.

– Пойдёмте, наверное, – произнесла Ракель. – Можно прогуляться.

День был пыльный и жаркий, со стоячим воздухом и мутным от смога небом. На миг он забыл, где они и куда собираются идти. Город обступил его и закружился, покатились автобусы и такси, от невидимого ветра шелестели листвой платаны, а разговор прошедшей мимо американской пары врезался прямо в мозг.

– Я не знаю, где она сейчас, – ответил он на вопрос, который Ракель не задавала.

Она глубоко вздохнула и слегка покачнулась.

– Да, – проговорила она.

– Всё было примерно как в книге. Через три недели я пришёл к ней домой, а она уехала. Исчезла. Если бы я захотел, я бы, наверное, смог узнать, где она находится, но…

– Это ничего бы не дало, – продолжила она. – Ничего не изменило.

Они оказались у кладбища Монпарнас и направились дальше по его обрамлённой деревьями аллее. Когда Филип впервые приехал в Париж, он провёл несколько дней, навещая могилы гениев старой литературы. Сейчас это занятие казалось ему совершенно бессмысленным.

– Мне любопытен один вопрос, – произнёс он, чтобы не думать о расставании. – Почему ей не нравился Лукас Белл?

– Лукас Белл?

– Британский писатель, звезда девяностых. Он написал роман.

– Да, я знаю, A Season in Hell. Он вышел в папином издательстве. Но я ничего не понимаю. Что она могла иметь против него?

Когда Филип говорил, дочь Сесилии останавливалась, а он замечал, что подбирает слова так, чтобы максимально нарастить маленький эпизод. Всё было примерно так, начал он… Конечно, все поздние тексты Белла – эта его сентиментальная автобиография завязавшего наркомана Notes from the Edge, это так, что называется, ни о чём, но Филипу всё равно захотелось посмотреть на создателя идеального текста, «чёрной жемчужины», поскольку Season действительно ею был. Поэтому, когда для оживления продаж Белла пригласили на берлинскую книжную ярмарку, Филип в приступе ностальгии решил пойти и подписать у автора свой потрёпанный экземпляр. Но ушёл он оттуда в приятном убеждении, что Белл, хоть по-своему и гений, но уже переместился в прошлое, а будущее за молодыми талантами, за новыми авторами, которые рано или поздно добьются успеха и всеобщего признания.