– Хорошо же, что они что-то делают вместе.

– Но они никогда ничего не делали вместе.

– Насколько я помню, обычно Ракель организовывала какое-нибудь безобразие и втягивала в него Элиса. Игры всякие и домики. – У Густава там что-то шипело.

– Что ты делаешь? – спросил Мартин. – Ты готовишь еду?

– Всего лишь омлет.

– Не знал, что у тебя есть сковородка.

– Это та, на которой ты жарил котлеты, если я ничего не путаю. А вот… – снова шипение – …лопатки я что-то не нахожу.

– За лопатку сойдёт сырорезка.

После этого разговора Мартину пришла идея снять дом на Французской Ривьере. Мысль была такой очевидной, что он не понимал, почему не додумался до этого раньше. Лето в доме бабушки Густава предстало в лирическом, как выразился корреспондент «Дагенс нюхетер», свете, том самом свете, которым залиты легендарные работы Беккера серии «Люкс в Антибе», желающие могут посмотреть их в Художественном музее Гётеборга.

В самом начале двухтысячных бабушка умерла, после чего Марлен фон Беккер с братьями и сёстрами продали французскую недвижимость британскому телепродюсеру, разбогатевшему на шоу, в котором обычных людей запирали в доме с неограниченным запасом алкоголя. «Концепция, отнюдь не чуждая духу маминой семьи», – прокомментировал Густав в длинном письме, написанном в уличном кафе, где он укрылся после похорон, чтобы «насладиться белым вином, устрицами и общением с окружающим миром».

Но вдоль этого длинного побережья стоят и другие дома, подумал Мартин и снова принялся искать подходящее место. Представления о грядущем лете накатывали на него волнами. Пейзажи, тонированные охрой и сиеной. Море – пособие по оттенкам синего. Густав сидит в тени лимонного дерева и пьёт пастис, обмахиваясь позавчерашней «Монд». Если закрыть глаза, слышен прибой, отдалённые крики морских птиц и уютное жужжание шмеля. Они возьмут с собой детей. Поедут в Канны, съедят всевозможных ракообразных и в опалово-синих сумерках пойдут гулять по набережной Круазет. И раз уж Мартин всё равно будет там, можно будет заодно найти дом, в котором жил и писал Уоллес. Если повезёт, на месте окажется concierge [225], который знает историю дома и всё им покажет. Мартин будет – сейчас он в этом абсолютно уверен – в дневные часы работать над книгой об Уоллесе, пока Густав, насвистывая, будет возиться с фотоштативом и делать снимки для будущих картин. Гениальным творением биография, наверное, не станет, но вы можете назвать хоть одну гениальную биографию? Это будет документально обоснованная и целостная работа, с безупречными сносками и списком источников, написанная с той лёгкостью и уверенностью, которые даёт полное знание материала. Уильям Уоллес, столько лет незаслуженно находившийся в тени Хемингуэя, Фицджеральда и прочих, предстанет во всей полноте своей двойственной, витальной и непостижимой натуры. Его блестящая проза покрылась пылью десятилетий. Мартин легко представлял себя гостем Джессики Гедин и программы Babel [226], он откидывается на спинку кресла и говорит, отвечая на какой-то вопрос: