— А мне показалось, — не согласился один из гостей, — что Россию он знает неплохо. Не говорю, правда, о Советском Союзе. А Россию знает, знает.

Порция Браун заговорила о том, что ей очень было интересно узнать об оригинальной табакерке господина Богородицкого, о некоторых фактах из жизни русской императрицы Екатерины. Вообще весь разговор в этот день ей показался очень содержательным, свободным, глубоким.

— Мне только одно не совсем понятно, господин Богородицкий, — она делала недоумевающие глаза, — как вам позволяют носить при себе такую криминальную вещицу. Вы, мне говорил кто-то, состоите в коммунистической партии.

— Да, состою. Сразу после войны вступил. Сейчас я, может быть, и не сделал бы этого. А тогда… Подъем победы! Все так, и ты так. А если по раздумать, то литератору, работнику искусств, не совсем гоже в партиях быть. Там программа, там устав. Ограничивают они художника. Нельзя, чтобы тебя, пишущего, что бы там ни было, но загоняло в рамки, шоры бы ставило на твои глаза.

— Но ведь можно и выйти из партии?

— Можно. В принципе. На практике неудобно как-то. Вступил, так уж держись. Но я вам скажу, больших ограничений сейчас у нас и в этом смысле нету. На собрания я не хожу — ничего, терпят. Высказываюсь довольно свободно — ежатся, но помалкивают. Сейчас куда свободнее стало. Не то, что лет с десять, с пятнадцать назад. Тогда такая табакерочка разве же мыслима была!

— А что, в Сибирь бы сослали?

— В Сибирь-то, конечно, не в Сибирь бы. А вот из партии, уж это как есть, попросили бы.

— За такой пустяк?

— Да он не такой и пустяк, сударыня. Разобраться если по-настоящему. Это же знак моего несогласия со многим из того, что делается-то у нас. Россия — страна особенная, особого требует к себе подхода во всем.

— Да, да, — охотно соглашалась Порция Браун, — русская душа, русская загадка…

Богородицкого позвали к телефону. Возвратясь, он обрадованно сказал:

— Сейчас приедет один молодой писатель. Хорошие рассказы о сирых людях пишет. Он, верно, не такой уж молодой. Лет под тридцать, поди. Но у нас тридцать — это еще почти младенчество. Вы, думаю, его знаете. Мамонов. Саша Мамонов.

— О, да, конечно! На Западе он становится известным. Один мой друг переводил его книжку.

Явившийся вскоре Мамонов принес две бутылки шампанского.

— Русофилы паршивые! — сказал он с порога. — Водку дуете? Так вот вам хоть по глотку напитка, который не освинячивает, а облагораживает человека.

— Познакомься, — сказал хозяин. — Мисс Браун.

— Я вас знаю, — сказал Мамонов. — Это вы пишете в некоторых известных мне журналах? — Он стал бойко перечислять названия антисоветских и полуантисоветских зарубежных изданий.