Генка тотчас предложил тост за гостью, прибывшую в Советский Союз с такой благородной целью — показать миру красоту русского искусства. Все выпили. Кирилл, улыбаясь, заговорил с ней.

— Перед вашим приходом мы решали один важный вопрос, мисс Браун: что такое любовь в жизни человечества — прогрессивна она или регрессивна?

— О, это очень важная проблема! — Порция Браун стрельнула голубыми глазами, прошлась ими по лицу Кирилла. — Я не большой специалист в этой области. Но мне кажется, что любовью, друзья, как и всем иным, чем располагает человек, надо уметь пользоваться. Она может и ничего не приносить человеку, а может и очень много ему при носить.

— Не очень ясно, объясните.

— Надо уметь чувствовать того, кого любишь, развивать эти чувства, — стала объяснять Порция Браун. — А этому мешает стыдливость, которую веками и тысячелетиями культивировали… Я даже не знаю, кто это культивировал персонально. Общество! Все общество в целом. Оно шло за проповедниками стыдливости и постепенно заболевало ею. Стыдливость, я считаю, — это болезнь, которая вредит любви.

— Интересно! — сказал кто-то.

— Да-да, очень интересно! — подхватила Порция Браун. — Стыдливость берет начало в тех временах, когда женщина была собственностью мужчины, когда ее запирали именно как собственность в четы рех стенах, под прочные замки и никому, как сундук с золотом, не показывали, дабы не было соблазна. А если все-таки ей предстояло показаться людям, то она должна была закрыть лицо, закутаться с ног до головы, превратиться в этакий бесформенный куль. Кто же мог полюбить куль? Кого эта куча тряпок способна была заинтересовать? Вот как воспитывалась в человеке стыдливость и вот по какой причине. По самой что ни на есть материальной.

— И, конечно, в те времена не было любви? — сказал Кирилл, по чувствовав поддержку в некоторой части своих утверждений.

— Да, я думаю, не было. Во всяком случае, любовь не имела почвы для расцвета.

— Вы хотите, словом, сказать, что чем больше женщина открыта, тем больше ее любят? — спросила одна из девушек.

— Да, это верно. — Порция Браун закурила. — И женщине при ее естественном стремлении к любви свойственно не закутываться, а совсем напротив.

Разговор был острый. Все курили, все доливали свои стаканы из бутылок, пили, вслушиваясь в слова заокеанской гостьи. Она растревожила всех, разволновала.

Ия, видя, что разговор сводится лишь к одной теме, попыталась пригласить гостей танцевать, пыталась заговорить о чем-то ином. Но Порция Браун довольно бесцеремонно парализовала ее старания.